Язык Платона и проблема «понятийности» в Новое Время

Две наиболее общих и принципиально различных тенденции в оцен­ке художественного метода Платона принято связывать с именами Шлейермахера и Гегеля. Шлейермахер, издавший блестящий перевод Платона на немецкий язык, видел в нем гениального и непревзойден­ного художника слова; в платоновских мифах, поэтической форме вы­ражения, в виртуозной терминологической непоследовательности для него заключалась неповторимость Платона — поэта и мыслителя.

B целом, на протяжении XIX века содержание и форма платонов- скихдиалогов исследовались какдва более или менее самостоятельных предмета, причем форма — как это видно по высказываниям Гегеля — рассматривалась как нечто внешнее и второстепенное по отношению к содержанию. Формальные исследования творчества Платона носили скорее вспомогательный характер, и важнейшим достижением в этой области была разработка лингвостатистического метода датировки диа­логов Кемпбеллом, Диттенбергером и Лютославским^[12]. Новые попытки реконструировать единый облик Платона — человека, художника и мыслителя — начались с возврата к забытым мыслям Шлейермахера и с одновременного отказа от допущения, принятого всей наукой XIX в., будто диалоги Платона связаны друг с другом смысловой нитью, в ко­торой каждое последующее звено предполагает наличие предыдущего. B 1912 г. Вернер Йегер в книге «История возникновения «Метафизики» Аристотеля» впервые после Шлейермахера заговорил о необходимости учитывать специфику литературной формы, в которую облечены мыс­ли Платона^[13].

После поворота от историко-философского к филологическому изуче­нию Платона, в центре внимания оказались проблемы платоновского язы­ка — его метафорики и образности, платоновских мифов и платоновских понятий и терминов. «В настоящее время, — по убеждению А.Ф. Лосева, — весьма обостренный и тщательно проводимый терминологический ана­лиз должен быть обязательным слагаемым всякого анализа Платона, без чего все тайники платоновской мысли останутся для нас закрытыми на­всегда»^[14]. Ho для того, чтобы приступить к такому анализу, необходимо убедиться в том, что у Платона действительно существует более или ме­нее постоянная терминология, а не только прихотливая и изменчивая об­разная ткань, как в поэтическом произведении. Ведь сам А.Ф. Лосев не раз отмечает «общую нетерминологичность языка Платона»: «За словами здесь не только не закреплены сколько-нибудь определенные значения, но, наоборот, Платон постоянно увлекается переходами значения оло­ва... и прекрасно себя чувствует в условиях полной расплывчатости этих значений... Ho нельзя увлекаться тем нигилизмом, который часто возни­кает на путях изучения всех бесконечных семантических оттенков плато­новского текбга»^[15].

Первоначально проблема платоновской терминологии возникла и рассматривалась в связи с историей возникновения понятийного мыш­ления и логики^[16].

Однако между тезисом Э. Гоффмана, провозглашающим Платона творцом «понятийной логики» и тем реальным обстоятельством, что строго определенные понятия и точные термины встречаются в текстах Платона (и даже в таких поздних, как «Тимей») крайне редко, возникает известное противоречие. Чтобы разрешить его, Гоффман вводит понятие «архаической логики», называя так ту первоначальную стадию логичес­кого мышления, когда оно, еще не окрепнув, не могло поддерживать само себя в чисто умозрительной сфере, и потому опиралось на язык, когда чистое понятие еще не отделилось от своего материального выра­жения — слова, укорененного в поэтической и обиходной традиции. «Слово «архаическая», — объясняет автор, — я употребляю здесь в том же смысле, в каком мы применяем его к скульптуре. Архаическим мы называем такое искусство, в котором статуя имеет части, но не члены: образ еще не освобожден от материала, не существует отдельно от него. Точно так же и архаическая логика еще неотделима от того материала, через который стремится выразить себя философский эйдос — от Язы­ка»¹⁸. Таким образом, сама пестрота, метафорическая насыщенность и семантическая неустойчивость платоновского языка объясняется и обус­ловливается тем, что должно было бы ее исключать — конструировани­ем — впервые — точной терминологии.

Известный исследователь Платона Ю. Штенцель также рассматривает проблему терминологии постольку, поскольку она связана с формирова­нием логически определенных понятий. Согласно Штенцелю, знаменитая платоновская идея — «эйдос» — это некий особый, выработанный Со­кратом и Платоном способ восприятия предмета, принципиально отлич­ный от определения — способа, которым пользуется современная логика. Эйдос — это тоже своего рода понятие предмета, только не расчленяюще- ограничивающее (определяющее), а наглядное, созерцающее, окидывающее предмет одним взглядом. Такое понятие-эйдос не может быть выражено сухим и точным термином: имя, которым оно обозначается, должно сохра­нять как можно больше этимологической или метафорической образности, чтобы эйдос-вид бьиі виден ярче. Ero можно называть самыми разными именами: они лишь отчетливее показывают различные детали одной кар­тины, не создавая терминологической путаницы.

Таким образом, неустойчивость и многозначность самых существен­ных терминов у Платона обусловлена, согласно Ю. Штенцелю, особым характером понятия-эйдоса. Оно же, в свою очередь, было вызвано к жизни особым характером предмета, который изучал, вслед за Сокра­том, Платон. Они исследовали идею блага, а в области этики логичес­кое понятие не могло выразитьтакмного, какпонятие-эйдос. B поздних же диалогах, где Платон отчасти оставляет сократическую тематику и обращается к учениям пифагорейцев и элеатов, в особенности там, где идет речь о предметах математических, наряду с эйдосом появляются строго логические понятия и определения, а вслед за ними и точные термины^[18].

Так же как и у Гоффмана, в центре внимания Штенцеля находится платоновская логика, и главная его задача — выяснить общий механизм этой логики, общий способ конструирования понятий. Специфика языка и стиля Платона выводится как следствие из особенностей его логики теоретически, однако признается несомненная связь между тем и дру­гим; именно благодаря тому, что А.Ф. Лосев называет «преувеличенным увлечением большинства европейских ученых логическим аспектом язы­ка»^[19], язык и художественная форма платоновских диалогов перестали рассматриваться как нечто самостоятельное, не связанное с содержани­ем и безразличное для понимания мысли Платона.

Именно в связи с проблемой понимания обращается к платоновской терминологии Г. Гадамер. Он выступает с критикой «неокантианской ин­терпретации Платона» (к неокантианцам он относит и упомянутых выше Гоффмана и Штенцеля): с точки зрения Гадамера недопустимо подхо­дить к тексту с готовой общетеоретической схемой, такое толкование «оказывается чистой провокацией по отношению к греческому тексту, незаметно искажая всякие исторические различия... Правомерен лишь обратный путь: от конкретного анализа к общему пониманию. Только отрешившись от всех современных предрассудков и предпосылок и вжи­ваясь в подлинный текст, мы можем постичь реальность другой исто­рической эпохи и мысли автора через его «понятийность»^[20].

«Понятийность» (Begrifflichkeit) — очень важная для Гадамера кате­гория. Под «понятийностью» он понимает специфику мировосприятия и языка определенной эпохи или автора, некий неуловимый аромат, не позволяющий перепутать тексты, принадлежащие разным историчес­ким моментам или разным писателям. Прежде чем понять содержание или проблему произведения, мы должны выучить «язык», на котором оно написано; более того, сам язык, или понятийность уже содержит в себе имплицитно все те проблемы, которые могут быть на этом языке поставлены; в свою очередь, способ постановки вопроса полностью пре­допределяет характер ответа. Таким образом, история «понятийности», в частности, история терминов, которая всегда рассматривалась как не­что подчиненное «истории проблем», приобретает первостепенную важ­ность для истории всей письменной культуры вообще.

Собственно, «понятийность» для Гадамера — это язык, определен­ная система значимых единиц; новый термин понадобился лишь для того, чтобы подчеркнуть важность системы соотношений между отдель­ными значениями. Эти соотношения могут бесконечно варьироваться, и каждое новое сочетание — это новая понятийность, заставляющая по- новому ставить вопросы и по-новому их разрешать. При этом Гадамера не только не интересует логический механизм происхождения понятия как такового; сама мысль о возникновении понятийного мышления из какого-то другого и, соответственно, терминологического способа вы­ражения из обыденного языка представляется ему неправомерной. To, что понимает под «термином» Э. Гоффман — однозначное имя опреде­ленного и четко ограниченного понятия — вообще не существует, со­гласно Гадамеру, в гуманитарных науках: «Если в точных науках термин обозначает строго определенную, однозначно описанную вещь, чьи свойства установлены и корректируются в ходе практического опыта, — то здесь положение резко меняется, ибо речь заходит о таких «вещах», которые в принципе не могут бытьданы нигде, кроме как в языке. Здесь появляется особый термин, который, по сравнению с термином мате­матическим, не только не вырван из стихии обыденного языка, но и в самом глубоком значении своем постоянно хранит печать своего про­исхождения»^[21]. To, что так отчетливо и ярко выступает в языке Платона: этимология каждого слова, языковые связи, оттенки значений — именно это, с точки зрения Гадамера, и составляет содержание «особого» терми­на, и только через это можно проникнуть в смысл текста. Интерпретатор должен улавливать не прямое и обобщенное значение слов, а совокуп­ность всевозможных оттенков значений, он не должен переводить текст на свой язык, но проникнуть в круг понятий автора, пытаться схватить слово-термин во всем переливе и блеске его бесчисленных смысловых граней.

Гадамер настаивает на связи между мыслью Платона и языком диа­логов и именно на этой связи строит весь метод интерпретации; связу­ющее звено — понятие, выражающее специфику мысли и выражаемое в слове; сама семантическая неустойчивость словоупотребления, образ­ная нестрогость языка рассматривается не как прихоть или недостаток, не как недоразвитость терминологического аппарата, а как определен­ная форма, лучше всегоііодходящая для выражения именно платонов­ских мыслей, а значит, способствующая их пониманию.

Новый поворот дал проблеме платоновской терминологии немец­кий филолог К. Классен. Занимаясь изучением метафор в диалогах Пла­тона, он приходит к выводу о семантической и философской значимости платоновской метафорики. «Очень редко Платон применяет метафоры только для того, чтобы стилистически возвысить какой-то отрывок... Он берет многие хорошо известные метафорические выражения и все время заботится о том, чтобы образный характер их был ощутим, стара­ется оживить их, если они стерлись, и придать красочность тем пред­ставлениям, которые в них заключены. Нередко повторение метафор указывает на определенные связи, и, благодаря многозначности образа, традиционное выражение переосмысливается и звучит уже по-новому. Платон таким путем получает возможность посредством семантической зевгмы поставить рядом со старым взглядом свой собственный. Он не­уклонно старается полностью исчерпать смысл образного выражения и использовать его как иллюстрацию достигнутых результатов или как отправную точку для новых спекуляций — иначе говоря, он подчиняет образы философской интерпретации»^[22]. Начав с обстоятельного тексто­логического исследования образов охоты у Платона, Классен переходит ктеоретическому обобщению в книге «Языковое истолкование какдви- жущая сила платоновского и сократовского философствования»^[23], от­водя огромную роль в формирований платоновского способа мышления метафоре и этимологизированию. Хотя Классен не рассматривает ни понятий, ни «понятийности», ни терминологии Платона, его работы можно отнести к тому же общему направлению,что и рассмотренные нами выше: формальный или художественный момент (будь то метафо­рика, «этимологизация», языковая стихия, «понятийность») получает превосходство над моментом содержательным, в известной степени определяет содержание платоновской мысли. Такой подход открывает широкую перспективу функционального изучения художественной фор­мы диалогов. Возник и развился он, по всей видимости, как реакция на противоположный способ исследования: «Интерпретация диалогов Пла­тона от времен Плотина до времен Шлейермахера была ориентирована на реконструкцию некоего связного систематического изложения, ко­торое якобы предсуществовало в уме Платона, чтобы затем дробиться и преломляться в призмах отдельных диалогов... Чтобы понять диалоги «правильно», требовалось сначала совлечь с них художественный по­кров» — пишет C.C. Аверинцев^[24].

По мнению C.C. Аверинцева, в настоящий момент исследование платоновской терминологии и специфики платоновского текста явля­ется одной из важнейших задач в истории греческой литературы. Он ука­зывает на то, что до сих пор не изучен тот единственный исторический момент, когда «мысль впервые обретает внутреннюю действительность... воплощаясь в слове, перебарывая сопротивление слова, присваивая его энергию,... даже отталкиваясь от косности слова... Мысль выясняет себя, поверяет себя и утверждает себя, соотносясь со словом и будучи изме­рена его мерой»^[25]. Платоновский текст — это «терминологичность, ког­да каждое слово чуть ли не на глазах у читателя выхватывается для терминологического употребления из родной стихии быта и еще трепе­щет, как только что выловленная рыба»^[26]. Чтобы зафиксировать этот мо­мент, ни в коей мере не достаточно изучения отдельных художественных приемов. Необходим историко-литературный анализ самой атмосферы текста, «атмосферы полусознательного каламбура», постоянной игры словом. Эта атмосфера «у Платона более или менее равномерно разлита повсюду. Как правило, взгляд исследователя проходит сквозь нее, слов­но это и впрямь воздух — не один из осязаемых фактов текста, а зыблю- щийся воздух между этими фактами»^[27].

B России интерес к Платону бьш традиционно велик, и исследова­нию становления важнейших терминов платонизма посвящались многие и замечательные работы^[28]. Мы намерены примкнуть к этой славной тра­диции и, насколько удастся, проанализироватьдва важных термина пла­тоновского диалога «Тимей»: «демиург» и «хора», из которых первый обозначает бога — творца вселенной, а второй — то начало, которое по­служило материей творения м впоследствии называлось в философии и естественных науках просто «материей».

Опыт терминологического анализа именно диалога «Тимей» пред­ставляет особенный интерес вот почему. C одной стороны, этотдиалог — единственное более или менее систематическое изложение всего уче­ния Платона в целом, так что если только у Платона вообще есть терми­нология, то в «Тимее» она должна появиться непременно. C другой стороны, Платон, согласно которому наука и знание возможны только об умопостигаемых вещах, а весь видимый мир — удел мнения и мифа, неоднократно называет свою космологию «правдоподобным мифом» (Тимей, 29c-d, 34c, 48c, 59c-d). A множество и разнообразие интерпрета­ций «Тимея» заставляет предположить, что под видом «правдоподобного мифа» Платон оставил потомкам некий зашифрованный ребус. Поэто­му прежде всего мы попытаемся вычленить отдельные стилистические и лексические уровни в «Тимее». чтобы избежать ошибок OT возможно­го соединения и сопоставления терминов разных уровней. «Главная труд­ность этого диалога с его диалектическим содержанием, — пишет о «Тимее» П. Наторп, — состоит в точном разграничении того, что следу­ет рассматривать как положительное учение и что — как свободную игру мысли или изложение гипотез самой различной степени правдоподо­бия... B каждом отдельном случае приходится решать с помощью одних только интуитивных догадок, что именно и в какой мере защищает Пла­тон как научный тезис, а что, напротив, готов уступить критикам как непритязательный миф»^[29]. Далее Наторп предлагает в качестве един­ственного неинтуитивного критерия постоянное сопоставление текста «Тимея» с другими диалогами, прежде всего с «Филебом», «Государ­ством» и «Софистом»: тезисы, которые найдут свое подтверждение в этих диалогах, можно причислять к системе положительного учения, не опа­саясь, что это окажется двусмысленно сплетенным мифом.