Теоретическое обоснование коммунистического идеала у анабаптистов не представляет ничего нового.

Это — мотивы, свойственные и раннему христианству, и средневековой ереси. «Величайшая заповедь божья, — говорит анабаптист Лангенмантель, — есть любовь: люби бога больше всего, а ближнего своего, как самого себя.

Ho, не дав ничего существенного для развития социалистической мысли, анабаптисты заслужили видное место в истории социализма своей практической деятельностью. И в XVIII, и в XIX в. сторонники коммунизма не раз ссылались в качестве образца на анабаптистские коммунистические общины.

Вероятно, общины организовывались анабаптистами во многих местах, но гонения не давали им возможности упрочиться. Сверх того, гонения не давали досуга и спокойствия для описания жизни общин, а там, где такие описания делались, они, вероятно, тщательно уничтожались — по различным соображениям — как самими анабаптистами, так и их преследователями. Поэтому мы не имеем сведений об анабаптистских общинах вплоть до того момента, когда остаткам южногерманских и тирольских анабаптистов удалось найти себе на более или менее продолжительный срок прибежище в Моравии.

В Моравии еще от времени таборитов должны были сохраниться некоторые коммунистические традиции. Но не одни только коммунистические традиции привлекали сюда беглецов из других местностей Германии: их привлекали сюда главным образом политические условия. Чешские дворяне пользовались значительной независимостью от общегерманских имперских властей; они охотно принимали к себе еретиков, бежавших из других местностей, позволяли им селиться на своих землях и относились с большой терпимостью к их учению.

На первых порах среди моравских анабаптистов шли большие споры между умеренным и радикальным направлениями но вопросу о том, как должны быть организованы общины, каково должно быть отношение к власти, сколько лет осталось до второго пришествия и тысячелетнего царства и т.п. Интеллигенция анабаптизма примыкала к умеренному крылу. Но с притоком беглецов силы радикалов росли. Они особенно окрепли с приходом в Моравию значительного числа выходцев из Тироля с Гутером во главе. После ряда расколов и исключений в общинах установился, в конце концов, строгий и последовательный коммунизм. Общность имущества была признана основным и нерушимым принципом. Ни у кого из членов общин не может быть собственного имущества. Всякий, вступая в общину, отдает ей все свое имущество и не может рассчитывать на то, чтобы при каких-либо условиях это имущество ему возвратили. В этом существенное отличие общин моравских братьев от известных нам более ранних попыток организации коммунистических общин. Общины богемских братьев (учеников Хельчицкого) тоже требовали сдачи имущества в общину, но они сохраняли, так сказать, потенциальное право собственности за отдельным членом коммуны. При выходе из общины уходящий брат получал обратно то, что ему принадлежало. У моравских анабаптистов имущество, внесенное отдельным братом, сливается с имуществом общины и не подлежит возвращению.

Так как общее число братьев Моравии достигло нескольких тысяч, то они организовали не одну общину, а целый ряд отдельных общин (до 70), так называемых Haushaben, в которые входило от 400 до 700 человек. Согласно традиции, на первый план братья ставили общественную организацию всего, что касается непосредственно потребления: у них была общая кухня, общая столовая, общая школа для детей. Но жизнь толкала их и к организации общественного производства. «В каждом хозяйстве, — говорится в документе XVI в., — был один глава и распорядитель, который весь хлеб и вино, шерсть и скот и все необходимое покупал на деньги, получаемые от всех ремесел и от всех занятий, а затем, по мере надобности, разделял всем в доме». Мы видим, что закупка не только предметов потребления, но и сырья (шерсть) носила общественный характер. Производство имело главной целью удовлетворение собственных потребностей общины. Но, как видно из источников, некоторая часть производимых продуктов продавалась: в цитируемом нами документе говорится о деньгах, вырученных от продажи продуктов, на которые затем и закупалось для общего производства сырье.

Главным образом братья выступали на рынке как ткачи. Общины досылали отдельных братьев в другие страны для изучения техники ремесла, и в течение ближайших лет производство общин с технической стороны далеко опередило производство окружающих цеховых ремесленников.

Это обстоятельство в связи с преимуществами общественной организации производства и потребления сделало из моравских братьев опасных конкурентов цехам. Между ними и цеховыми ремесленниками городов возник острый антагонизм. Цеховые организации начали протестовать против той терпимости, которую оказывало дворянство моравским братьям. Тем не менее дворянство, для которого было выгодно процветание организовавшихся на их землях общин, продолжало терпеть братьев, и они жили в Моравии вплоть до того года, который положил конец вольностям чешского дворянства. После поражения Чехии при Белой Горе в 1620 г. габсбургское правительство под угрозой смертной казни изгнало анабаптистов из Моравии. Моравским братьям пришлось покинуть насиженные места и вновь превратиться в изгнанников. Лишь части их удалось найти пристанище в Венгрии, где общины, однако, не смогли достичь прежнего процветания. Затем мы видим их в России в XVIII в., откуда уже в XIX в. они эмигрируют в Северную Америку.

Мирные строители коммунистических общин, моравские братья свободны от революционных настроений эпохи крестьянских войн, когда значительная часть левого коммунистического сектантства шла за мюнцеровской проповедью революционного насилия, расчищающего пути для «царства божия». Их представление о будущем общественном развитии тесно связано с традициями средневековых мирных сектантов, для них все — в строительстве общин, по примеру которых должны образоваться новые и новые общины, в ожидании пришествия спасителя, которое положит конец всякому злу. Их отношение к власти, ко всякой правовой организации резко отрицательное, но это отношение приводит их только, так сказать, к бойкоту этих организаций, а не к попытке их разрушить.

Среди моравских братьев были, конечно, такие, которые и до поселения в Моравии принадлежали к мирному направлению анабаптизма, господствовавшего, например, в Швейцарии. Но несомненно, что в эту массу влилось также немало бывших революционеров, разочаровавшихся или, вернее, отчаявшихся в революции. Такое возвращение от революционного коммунизма к коммунизму мирному мы наблюдаем уже второй раз. Так было после разгрома таборитов, так было и после подавления крестьянского движения. Объясняется это, конечно, естественным упадком настроения в результате поражения, падением веры в возможность достижения радикальных перемен собственными силами народа, победой своего меча над мечом угнетателей. Общая окраска миросозерцания остается хилиастической, но хилиазм принимает пассивный характер.

III

Если в Южной Германии конец 20-х и начало 30-х годов XVI в. представляет собой эпоху реакции, то Северная Германия как раз в эти годы только вступает в полосу революции. Поэтому и последнюю вспышку революционного коммунизма, проникнутого религиозными традициями и хилиастическими настроениями, мы наблюдаем на севере Германии. Прежде чем перейти к характеристике этого движения, известного под именем мюнстерского восстания, необходимо отметить основные вехи в развитии анабаптизма в Германии от начала гонений до революции в Мюнстере.

Мы уже видели, что хилиастические чаяния — вера в близкое пришествие царства божия — были в той или иной степени, в той или иной форме присущи даже мирным моравским братьям. Однако хилиазм не был господствующим, все себе подчиняющим элементом в их миросозерцании. Царство божие близко — в этом они уверены, но хилиастического энтузиазма, граничащего с психозом убеждения, что пришествие Христово и водворение Нового Иерусалима произойдет в такое-то определенное время, в таком-то конкретном месте, мы у них не находим.

Другое впечатление создается, когда мы присматриваемся к анабаптистским группам, уцелевшим в тех местностях Германии где анабаптизм подвергался наиболее сильным гонениям. Характернейшим показателем того, как под влиянием гонений укреплялась вера в близость царства божия на земле, является успех той разновидности анабаптистского учения, которая связана с именем Мельхиора Гофмана. Распространение учения Мельхиора Гофмана относится как раз к началу 30-х годов XVI в., т.е. к периоду после гонений. У Мельхиора Гофмана идея царства божия стоит в центре всего учения. Сторонники Мельхиора Гофмана знают не только год его наступления, но и день и месяц. Они определяют и место, где появится Новый Иерусалим, в зависимости от того, где по тем или иным обстоятельствам скопляется большое число анабаптистов. B начале 30-х годов таким местом являлся Страсбург: среди анабаптистов распространилась твердая уверенность, что Страсбург и будет тем Новым Иерусалимом, который возвещен в «Откровении» Иоанна.

Хилиазм мельхиоритов нельзя назвать мирным. Правда, они ждут мирового переворота, согласно представлениям первоначального христианского хилиазма, от непосредственного вмешательства божественных сил. Они как бы чувствуют свое бессилие после понесенного разгрома: они не могут себе представить, чтобы революционный народ собственными силами мог чего-либо в данной обстановке достигнуть. Но в то же время они полны озлобления против своих врагов, ненависть кипит в их душах, и в соответствии с этим они привносят в картину «божественного» переворота новую черточку. Да, сокрушение зла будет совершено божественными силами, но, после того как возникнет волей божьей Новый Иерусалим, праведники должны будут взять в руки мечи для того, чтобы после победы Христа совершить суд над неверными и над злыми, чтобы «очистить» мир. Основное настроение мельхиоритов — не столько революционный пафос, сколько жажда расплаты с угнетателями.

Учение Мельхиора Гофмана важно для нас не только как симптом настроений анабаптистских групп к концу эпохи гонения. Оно важно еще и потому, что именно в форме учения Гофмана анабаптизм распространился в Северо-Западной Германии, где он в середине 30-х годов послужил теоретическим обоснованием революционного движения, известного под именем мюнстерского восстания. Из Южной Германии учение Гофмана проникло прежде всего в Нидерланды. Здесь оно нашло широкое распространение среди мелких ремесленников и рабочих. Мы знаем, что Нидерланды были передовой промышленной и торговой страной во вторую половину средних веков, что здесь социальные последствия капиталистического развития сказались очень рано. Характерно, что главными вождями нидерландского движения были представители пролетарских и полупролетарских групп. Крупнейшим пропагандистом учения Гофмана в Нидерландах и организатором всего движения был Ян Матис — булочник, а его ближайшим помощником, который сыграл большую роль в мюнстерском восстании, был Ян Бокельзон — портной.

Более пролетарский состав анабаптистских групп в Нидерландах, а также то обстоятельство, что здесь анабаптизм не был еще истощен гонениями, содействовали воскрешению в анабаптизме революционного, мюнцеровского духа. Ян Матис расширил мельхиористское учение о применении меча против злых. Если мельхиориты допускали его для кары, для суда, то Матис начал мечтать о нем как о средстве приближения тысячелетнего царства. Так учение Гофмана оказалось как бы этапом от пассивного хилиазма к хилиазму революционному. Очень характерно, что эта перемена настроений отразилась и на отношении к традиции. Воинствующие анабаптисты меньше прибегают к аргументам из Нового завета с его учением о непротивлении и очень охотно обращаются к толкованиям Ветхого завета, дающего немало примеров «применения меча» против неверных во имя осуществления воли божьей.

Как уже было указано, в силу ряда обстоятельств великая революция, известная под именем Реформации, докатилась до Северной Германии лишь тогда, когда в Южной Германии революция была уже подавлена. Мюнстер дожил до 30-х годов в качестве ортодоксально-католического города, в котором господствовала римская церковь и в котором светская власть принадлежала епископу. Против этого старого порядка, римско-католического и абсолютистского, и поднимается в Мюнстере в начале 30-х годов революция. Против князя-епископа восстали и верхи и низы городского общества, хотя цели их, конечно, были совершенно различны.

Как это обычно бывает в первый период революционного подъема, крайние элементы, революционные в настоящем смысле слова, получили в условиях борьбы со старым порядком, пока не была еще ясна опасность их пропаганды для основ буржуазного строя, больший простор и большую терпимость. Мюнстерский городской совет, бывший по существу буржуазным представительством, но стремившийся ограничить власть князя и реформировать церковь, смотрел до поры до времени на революционеров-анабаптистов как на союзников в этой борьбе. Пропаганда анабаптистов в Мюнстере велась так свободно, как нигде в Германии; понятно, что в то же время в Мюнстер начали стекаться из других городов (как оттуда, где революция еще не назрела, так и оттуда, где она была уже подавлена) представители различных анабаптистских группировок. Городской совет в ходе развертывания революции понял, какая опасность ему грозит, но понял это в тот момент, когда было уже поздно, когда анабаптисты представляли собой фактически главенствующую силу в Мюнстере. Поэтому попытка совета примириться с князем для общей борьбы против революционеров оказалась безуспешной. К тому времени, когда между революционным городом и князем-епископом наступил окончательный разрыв, власть в Мюнстере находилась уже не в руках старого буржуазного городского совета, а в руках нового совета с анабаптистским большинством.

Таковы были условия, которые создали возможность концентрации коммунистических элементов в Мюнстере и дали им временное господство. Само собой разумеется, что ни сам князь-епископ, ни его соседи, князья соседних областей Германии, не могли равнодушно и спокойно смотреть на то, что в Мюнстере образовался очаг анабаптистской революции. Тем более, что вожди мюнстерских анабаптистов прекрасно понимали, что, будучи изолированы, они обречены на верное поражение. Они рассылали комиссаров по другим городам Северной Германии, призывая последовать примеру мюнстерцев и послать свои отряды им на помощь. Город был осажден врагами. Это имеет для оценки режима, установленного в Мюнстере, решающее значение, ибо большинство мероприятий анабаптистской власти объясняется условиями осады.

В чем же состояли политические и социальные преобразования, проведенные анабаптистами в этом единственном случае, когда они могли приступить к самостоятельному созиданию новых общественных форм, нового политического и социально-экономического порядка? Как уже было сказано, власть в городе принадлежала совету и в нем руководящую роль получили анабаптисты. Однако в условиях осады, в условиях окруженного со всех сторон врагами военного лагеря подобного рода организация власти была явно неудобна. Анабаптистам пришлось подумать о создании более компактного и более приспособленного к условиям органа власти. Этот орган и был создан ими в виде совета 12. Чрезвычайно характерно для миросозерцания анабаптистов, что они назвали совет 12 от 12 старейшин народа израильского. Таким образом, институт, по существу являвшийся органом военной диктатуры, получил наименование в духе библейской традиции, господствовавшей над умами сектантов-революционеров.

Затем в ходе осады оказалось, что совершенно необходимо сосредоточить власть в руках одного лица, которое руководило бы как внутренней организацией осажденного города, так и действиями против внешнего врага. Так мюнстерцы пришли к созданию единоличной диктатуры, причем диктатором был провозглашен иммигрант из Нидерландов Ян Бокельзон, вошедший в историю под именем Иоанна Лейденского. Опять-таки в силу той же библейской традиции ему было присвоено имя царя израильского. Очень любопытно при рассмотрении этой политической организации отмечать, как старые формулы видоизменяются под влиянием новых условий. Царем израильским в первоначальной христианской литературе, в откровениях, именовался не кто иной, как Христос. Здесь это понятие сводится с небес на землю и находит земное, человеческое воплощение.

Те же условия исторического момента дали среди множества анабаптистских толков полное господство тому учению о роли меча в наступлении царства божия, какое было представлено Яном Матисом. Обстоятельства складывались так, что анабаптизму либо приходилось отказаться от всякой мысли об установлении царства божия на земле, либо сейчас же, не дожидаясь прихода Христа, взять в руки меч. Ян Матис оказался идеологическим вдохновителем мюнстерского восстания, подобно тому как Бокельзон оказался его практическим руководителем.

Как же организовали мюнстерские анабаптисты экономическую жизнь города? Нам уже не раз приходилось говорить о том, что у средневековых сектантов и у сектантов эпохи Реформации не было отчетливых представлений о конкретных способах осуществления их коммунистического идеала в широком масштабе. Они проявляли иногда очень большую инициативу в построении маленьких ячеек, но никогда у них не было того, что мы теперь называем программой. Эта слабая сторона средневекового коммунизма объясняется условиями существования тех общественных элементов, которые составляли кадры средневековых коммунистических сект. Эта же особенность проявилась и в деятельности мюнстерских анабаптистов. На основании тех данных, которые у нас имеются (эти данные при всей их неточности, при всей их необъективности все-таки дают возможность представить жизнь Мюнстера во время осады), можно прийти к заключению, что и здесь не было проявлено сколько-нибудь интересной и смелой инициативы в смысле общественного преобразования в масштабе целого городского округа.