Самобытность идеала русского Самодержавия

Великий спор, и сегодня ведущийся о России, — это спор о ее самобытности. Обсуждается возможность для нашего Отечества самобытного исторического пути, самобытного мировоззрения, са-

мобытного устройства государственности.

Самой удивительной стороной этого процесса было практически абсолютное неучастие в нем академической юридической мысли. которая выказала крайнюю тенденциозность в отношении изучения принципа Самодержавия. Вместо тщательного и глубокого изучения самобытного русского принципа государственной власти правоведы всячески избегали юридического исследования этого явления, не останавливая свое внимание на его национально-правовой уникальности.

В чем же состоит особенность Самодержавной власти?

Одну из ее базовых особенностей глубоко понял Н. А. Захаров. «С одной стороны, — писал он, — ее можно понимать как основное свойство нашей верховной объединенной государственной власти. а с другой — как власть непосредственного волеизъявления, установленную в общих своих чертах в Основных Законах и неограниченную в этой сфере применения или вовсе не упоминаемую, но могущую проявить себя в экстраординарную минуту жизни государства»[9].

Самодержавие как власть «непосредственного волеизъявления* не может быть исчерпана точным юридическим определением, четким конституциированием. Здесь возможно дать лишь описательную характеристику Самодержавной власти, которая есть власть «учредительная, умеряющая, последнего решения и внешнего индивидуального олицетворения государственной воли»[10].

О Самодержавной власти можно также сказать, что это власть, стоящая выше всех частных интересов, и потому власть социально нейтральная, уравновешивающая разнонаправленные стремления общества. А потому необходимой для нее сущностью является действие согласно особому надпрапному властвованию или «царской прерогативе», как ее называл Л. А. Тихомиров. Это особое, чрезвычайное и непосредственное волеизъявление в области верховного государственного управления есть одновременно и самобытнейшая. и наиважнейшая функция Самодержавия. Государь прежде всего лично ответственен за выход из тех чрезвычайных ситуаций, в которые попадает государство и которые никак не могут быть предусмотрены обычным законодательством, рассчитанным на результативное функционирование только в режиме стабильного и устойчивого общества. Для любого государства, активно участвующего в мировой жизнедеятельности, необходимость прибегать к Верховному чрезвычайному управлению напрямую связана с жизненно важной потребностью воплощения воли этого государства.

Такое чрезвычайное включение «царской прерогативы» отнюдь не заменяет собою течение государственных дел в порядке обычного законодательства, но лишь сохраняет особый путь для Верховной власти в чрезвычайных исторических обстоятельствах для государства.

Право в государстве отвечает за поддержание разумного уровня следования в обществе таким понятиям, как добро, правда, справедливость, закономерность в том их понимании, какое сложилось в этом обществе.

«И вот в эти моменты, — пишет Л. А. Тихомиров, — верховная власть обязана снова делать то, что делала, когда еще не успела построить государства: должна делать сама, и по усмотрению совести, то, чего не способно сделать государство»[11].

Иначе говоря, при экстренных обстоятельствах сфера чрезвычайного управления, законодательства, суда есть сфера творческого действия Верховной власти Самодержавия, свободной от внешних юридических стеснений, тогда как действие вне чрезвычайного управления в этих сферах в силу обычного администрирования. законодательства и суда есть простое применение закона к различным случаям управления.

Можно также сказать, что чрезвычайное управление входит в область верховного, или личного управления Самодержца как самая сложная и наиболее самобытная часть его государственных обязанностей

Другими словами, «чем важнее вопрос управления, чем заветнее он для национальных интересов русского народа, охранение и защиту которых Провидение и история концентрировали в руках Всероссийского Самодержца, — тем нужнее Его личная инициатива, Его верховный надзор и непосредственное вмешательство»[12].

Есть в русской монархии много трудно формулируемого и действительно удивительного, завораживающего своей исторической славой, военной и государственной мощью и широтой и одновременно своей потрясающей патриархальной семейной интимностью и христианской незлобивостью и милостью.

В Монархии, в отличие от любой другой власти, есть что-то глубоко личностное, человеческое, персонифицированное, понятное и родное для русского человека, но одновременно — в области исполнения своих державных обязанностей — и что-то неимоверно возвышающееся над жизнью простого человека, несоизмеримое со значением жизни этого простого человека, — несоизмеримое, как жизнь полководца и рядового солдата.

Есть в Монархии особая привлекательность, особое обаяние, способное подчинять себе сердца людей, даже борющихся с ней. В этом смысле очень показателен рассказ Ивана Солоневича о двух своих приятелях-студентах (оба члены революционных партий, один — польской национальной, другой — социалистической). Во время празднования 300-летия царствования Дома Романовых Иван Солоневич и эти два студента оказались в Санкт-Петербурге свидетелями проезда Государя и восторженного приветствия его народом. Увидев Государя, студенты позабыли, по-видимому, все свои предубеждения относительно царской власти и с ликованием возглашали русское «ура» проезжавшему Императору. Сработала какая-то метафизическая, таинственная сила обаяния Помазанника Божия, неизъяснимая человеческим языком. Личность — это вообще всегда тайна, постичь которую до конца нет никакой возможности, тем более личность Помазанника Божия, сердце которого в «руне Божией».

Мощь монархической власти способна увлечь за собой миллионы людей, и нс в последнюю очередь личными и династическими качествами ее носителей. С одной стороны, нацию привлекает в Монархии то, что Царская Семья, как и все ее подданные, живет семейной жизнью с по-человечески всем понятными личными горестями и радостями: так же, как и у всех, в царских семьях рождаются дети, женятся молодые, умирают старики и т.п.; с другой стороны, нация видит, что при обшей всем семьям (в том числе и царской) обыкновенности воспроизведения «рода людского» по заповеди «плодитесь» весь круг личностных и семейных интересов в семье Царской подчинен главному — царскому служению на посту главы государства и нации.

Это сочетание обыкновенности Государей в семейной жизни и уникальности в служении государственном делает их одновременно и личностно понимаемыми, и метафизически почитаемыми.

В республике же подобной метафизики власти нет, в ней господствует физика количества поддерживающего или просто открыто не бунтующего большинства; в ней (как в типе власти) личностное начало ослаблено, у нее, как правило, нет своего лица (человеческого, персонифицированного), нет человеческой связи с нацией, ее нельзя любить как личность — так, как можно любить Царя.

Президентство как институт, к которому пришла республика, видя крайнюю неэффективность парламентского государственного строения, ничего не меняет. Личность президента скована как «дружественными» партийными деятелями и финансистами, приведшими его к власти, так и политической оппозицией, заставляющей больше думать о том, как вернуть долги «друзьям» за поддержку и как побороть «недругов», ведущих непрерывную политическую гражданскую войну, чем о нуждах нации и интересах государства. Срок президентства столь мал, что президент живет от выборов до выборов в постоянной борьбе за власть, что не позволяет отдавать все силы управлению государством.

Восемь или пять лет, четыре или неполный срок (такое тоже ведь нередко) пребывания у власти демократических президентов— это срок ничтожный для того, чтобы сложились серьезные отношения (личностные) между правителем и народом. Президенты для нации остаются всегда любовниками, которых ждет неминуемое охлаждение и почти всегда ненависть и презрение, равные силе первоначального увлечения ими. Нация всегда остается обманутой в своих нравственных ожиданиях. И вместо обоюдной любви и со1лаеин, мудрого руководства ее духовной жизнью и экономическим хозяйством она получает лишь очередную любовную интрижку, заканчивающуюся почти всегда новым обиранием простодушной «жены-нации».

Политические партии выступают в республике в роли сводников. предлагающих нации своих политических «ловеласов», профессиональных соблазнителей. Демократические правители пристраиваются только благодаря опыту, энергии и деньгам «сватающих» Нация же развращается от частой смены своего руководителя но жизни и перестает интересоваться, кто с лей живет, какой сейчас «мужчина» в Доме.

В Монархии власть, одним из главных принципов которой является днпастнчность, входит с нацией в самую крепкую связь — связь общем историей. На каждого представителя царствующей Династии нация, кроме личного отношения к делам и личности конкретною царствующего Государя, распространяет еще и отношение, выработанное к его предкам. Связь, переходящая в родственность подчинения и властвования, устанавливается глубже и сильнее.

Вообще параллель личного и общественного во власти очень важна. Для Монархии очень существенно не только положительное отношение к монархическому принципу властвования в общем, но еще и личностное отношение к каждому царствующему Монарху в частности.

Как любовь глубже влюбленности, как единение любящих суп- руюв сильнее, чем временных любовников, так и связь между властью и нацией более глубока и значима в монархическом государстве, чем в республиканском...

Таким образом, в споре о самобытности России идеал Русского Самодержавия, составляющими которого являются понятия Верховенства, Самодержавия и Неограниченности его Верховной власти, был и остается одним из главных пунктов идейного противостояния православных монархистов и современных демократов.