Радикальная постановка вопроса о крепостническом характере

подчиненной государству патриархальной общины, безусловно, свидетельствует о качественно более высоком уровне теоретических позиций М.А. Бакунина по насущной национальной проблеме в сравнении со сторонниками доктрины «крестьянского социализма».

Зажатая со всех сторон крепостнической системой, русская община развиваться не сможет. Если в ней и «стало заметно подобие внутреннего процесса, так это процессы разложения.» По наблюдениям Бакунина, «всякий мужик побогаче, да посильнее других стремится теперь всеми силами вырваться из общины, которая его теснит и душит». Именно отсутствие «начал развития и движения» порождает «неподвижность и непроизводительность русской общины». Мыслитель констатирует: «В ней нет свободы, а без свободы, вестимо, никакое общественное движение немыслимо»492. Следует, полагаю, согласиться с выводом Ю.М. Стеклова по существу вышеназванных идеологических расхождений, четко проявлявшихся в полемике трех «старых товарищей» 1866 г.. «Бакунин указывал на неосновательность надежд Герцена на возможность мирной эволюции, - справедливо замечает исследователь,- он подчеркивал бесплодный характер ^{[463] [464] мессианских ожиданий от русской общины...»493. Действительно, в отличие от А.И. Герцена ему было свойственно скептическое отношение к общинным порядкам. Данная особенность социалистических воззрений Бакунина заинтересовала еще в 1920-1930-е гг. Б. Горева, Ю. Стеклова и др. Первые биографы мыслителя недоумевали, почему он в своих письмах из Сибири 1859-1860 гг., адресованных А.И. Герцену и М.Н. Каткову, со столь резкой критикой обрушился на «патриархальный деспотизм общины»[465] [466].}

Необходимо иметь в виду, что как идеолог Бакунин отвергал саму возможность сколько-нибудь плодотворного «кабинетного» идеологического доктринерства. Н.М. Пирумова в этом смысле ошибалась, назвав свою последнюю по времени работу «Социальная доктрина М.А. Бакунина»^[467]. В соответствии со своими убеждениями, мыслитель определенно ставил задачу освоения жизнеспособных народных идеалов. «Всякий из нас должен понять, - обращался он к молодым русским народникам- радикалам, - что в деле Революции самый знающий и самый умный, даже гений, может дать массам лишь то, что они уже заключают в себе, своих действительных нуждах, инстинктах и стремлениях». Собственную же миссию идеолога Бакунин видел исключительно в том, чтобы, опираясь на социальную динамику народного самосознания, дать массам «научную формулу того, что они чувствуют и желают»^[468].

Будучи сторонником социологического реализма в политике, он относился к народу не как к «толпе», не как к пассивному материалу для манипулирования со стороны «великих исторических деятелей», а как к самодостаточной творческой силе, созидающей социальность сообразно собственным представителям.

Между тем, известные и многократно прокомментированные отечественными авторами версии «русского крестьянского социализма», предлагавшиеся А.И. Герценом. Н.П. Огаревым, П.Л. Лавровым, Н.К. Михайловским, Н.Г. Чернышевским и другими теоретиками либерального народничества, содержат гораздо более значительную долю фантастического доктринерства. Эта особенность проявляется в апологетике поземельной крестьянской общины в России, которую все они безосновательно считали «зародышем социализма».

Однако взгляды М.А. Бакунина все-таки не идентичны антиобщинным позициям либералов-западников 1850-1860-х гг. (А.В. Дружинин, К.Д. Кавелин, М.Н. Катков, Б.Н. Чичерин и др.). Иначе он, вероятно, не стал бы идеологом народнического социализма. В крестьянском общинном строе мыслитель выделяет позитивное социокультурное ядро, сохранившееся как «обычай» в народном самосознании с древних, догосударственных времен. Такая двойственность его воззрений отражала реально существовавший дуализм.

В имперской крепостнической системе принудительно соединены две формы общинного порядка: земская волостная община (с ударением на первый слог) и оказенившаяся надельно-фискальная община. Причем обе тесно сплелись, перетекая из одной своей ипостаси в другую, так что стороннему наблюдателю немудрено было запутаться. По-видимому, данная коллизия русской действительности и могла стимулировать квази-социалистическое доктринерство нескольких поколений русских мечтателей.

Итак, русский социализм по Бакунину имеет целый ряд отличительных свойств. Основу этого оригинального проекта составляет идея свободного, всестороннего и полного возрождения низовой ячейки местного народного самоуправления, волостного земства. Из нее-то при благоприятных политических условиях должно было со временем вырасти «совершеннолетнее» гражданское общество в России. Любопытно, что эта базовая модель учитывала исторически сложившуюся диспропорцию русской социальной цивилизации, которая концентрировалась не в городских центрах, как на европейском Западе, а в сельских волостных мирах. Строительство на таком прочном фундаменте разветвленной системы вертикальных («снизу - вверх») и горизонтальных («от периферии — к центру») гражданских ассоциативных связей М.А. Бакунин считал главной стратегической целью русского освободительного процесса. Но в любом случае приоритетной для него является не государственность, которая может быть только средством достижения цели, а социальность, т.е. по-русски, общественность, народность, гражданственность. Последняя, гласит категорический императив М.А. Бакунина, непременно должна освободиться от всевластной, всепроникающей и всеподавляющей (тотальной) деспотической опеки государства «сверху».

В совершенстве владея родным русским и всеми основными европейскими языками, Бакунин вполне адекватно переводил семантику идеологических понятий: socialis как «общественный», а communis как «общинный». Тогда каждое из обеих идеологических понятий займут свои адекватные места. Вот и оказывается, что коммунистическая идея выражает либо узко понимаемую административно-групповую и территориальную социальность (коммуна, т.е. община в ее политическом смысле), либо, что гораздо хуже, «классовую», пролетарскую общность. Основу же аутентичного социализма для М.А. Бакунина составляет идеологическое осмысление интересов намного более широкой сферы, которая охватывает абсолютно все общество. Элементарный, кажется, вопрос политологической лексики запутан в недавнем прошлом неспроста. Ибо, к примеру, «коммунизм» Н.Г. Чернышевского — это форма иллюзорного понимания существа данной идеи кабинетным ученым, романтиком-интеллигентом. Совсем другое дело —государственнический, этатистский коммунизм по Марксу, Ленину, Троцкому, Сталину и т.д.

По лаконичному определению Бакунина, «социализм - это справедливость»^{[469] [470]. С его точки зрения, настоящие социалисты призваны осуществить не решенную}

французскими революционерами-республиканцами задачу. «Организовать общество таким образом, чтобы каждый индивидуум, мужчина или женщина, появляясь на свет, - утверждал М.А. Бакунин, - имел бы приблизительно равные возможности для их применения в своей работе; создать такое устройство общества, которое сделало бы невозможным для всякого индивидуума, кто бы он ни был, эксплуатировать чужой труд и позволяло бы ему пользоваться общественным богатством, являющимся, в сущности, продуктом человеческого труда лишь в той мере, в какой он своим трудом лишь в той мере, в какой он своим трудом лишь в той мере, в какой он своим трудом

непосредственно способствовал его созданию». Впрочем, являясь реалистом, Бакунин

с- ~ 498

осознавал, что «полное осуществление этой задачи будет, конечно, делом столетий» . Между прочим, его концепция русского социализма созвучна ключевому идеологическому постулату современных социалистов и социал-демократов,

представленных в Социнтерне. Принцип этот хорошо известен: «Равные стартовые возможности для всех членов общества!».

Демагогическая мимикрия коммунистической доктрины под «государственный социализм» рано или поздно оборачивается, как и предвидел М.А. Бакунин,

сверхжестокой по отношению к народу и всему обществу диктатурой «начальников коммунистической партии»^[471]. В точном соответствии с гегелевской логикой «отрицания отрицания» большевистский «коммунизм» ведет не к возрождению и росту

самоуправленческого потенциала гражданского общества, а к перманентной и уж поистине тотальной реставрации господства имперской бюрократии, густо маскирующейся «красным» и «левым» социалистическим камуфляжем. Не вполне прав Н.А. Бердяев, утверждавший, что «большевизм есть третье явление русской великодержавности, русского империализма»^{[472] [473] [474]. Самобытной русскости в большевистской марксистской идеологии, на наш взгляд, примерно столько же, сколько в казенном имперском православии.}

Существующее в России «бюрократическое и военное государство», по точному определению мыслителя, никогда не сможет «переродиться в народное государственное устройство» и по-прежнему будет источником тотальной несвободы. «Итак, - рассуждал он по поводу программы «Колокола» образца 1866 г., - и пока продлится существование [имперского] государства, крестьянской воли не будет». Поэтому, считал он, «первая обязанность нас, русских изгнанцев, принужденных жить и действовать за границей,- это провозглашать громко необходимость разрушения империи»501.

Позднее, что ныне очевидно, подтвердились самые наихудшие предположения отечественного «пророка социальной революции». Российский император Александр II демонстрировал на переломном рубеже системного кризиса реакционное нежелание «поступиться принципами» абсолютного самодержавия в интересах национального единства. Он категорически отказался восстановить институт Земского Собора в 1862 г. Причем для такого политического акта подворачивался тогда исключительно удобный повод: отмечалась знаменательная годовщина Тысячелетия России. Но Александр II не смог пойти навстречу справедливым требованиям пока еще лояльного конституционного общественного движения русской дворянской элиты. Вместо уступок и взаимного компромисса национальная общественность получила со стороны «реформаторской» верховной власти силовой удар в виде неадекватных репрессий.

Всего лишь за подцензурную публикацию статьи «Тысячелетие России» в приложении к академическому «Месяцеслову» 1862 г., да за лекцию, прочитанную в Петербурге на эту тему, профессор-историк П.В. Павлов «был сослан без суда и следствия в Ветлугу»502. А вскоре начался показательный судебный «процесс 32-х», в ходе которого раскрылись истинные намерения «царя-освободителя». По данным русского историка М.К. Лемке, в 1862 г. необоснованным карательным санкциям было подвергнуто свыше 70-ти лиц. Среди них оказались «и ученые, и малограмотные, и верующие, и неверующие, старообрядцы, офицеры и штатские чиновники, дворяне и крестьяне, купцы и мещане, старые и юные, женщины и мужчины»503. Наиболее видными жертвами полицейского произвола стали популярные публицисты Н.А. Серно-Соловьевич и Н.Г. Чернышевский. Репрессии могли бы коснуться Ф.М. Достоевского, В. В. Стасова, И.Д. Сытина, В. А. Касаткина и других деятелей русской национальной культуры. «Но «Колокол» открыл эту тайну, - замечает М.К. Лемке, - и в № 141 и 142 опубликовал список, чем многих спас от казематов»504. Лишь огласка Вольной Русской печатью сведений о санкционированной правительством серии арестов помогла нейтрализовать в тот момент служебное рвение начальства политической полиции.

Своим отказом от созыва Земского всенародного Собора и от проведения давно назревшей конституционной реформы Александр II, по терминологии современного исследователя, заложил «бомбу № 1» под «здание пореформенной России»505. Однако взрыв произошел позже. Политические проблемы, вызвавшие перманентно нарастающий кризис государственной власти в России, ведь никуда не делись. Они были только на время «заморожены» правительствами Александра II и Александра III. Косметические «великие реформы» вкупе с половинчатыми «контрреформами» обернулись, как и предсказывал М.А. Бакунин, «великими потрясениями», повлекшими за собой в начале XX в. гражданскую войну и рецидив новой Смуты. Национальная катастрофа привела страну к псевдоморфозу, в результате которого поэтапно была восстановлена хотя и в необычных, но традиционных для России формах имперская государственность.