ЛЕКЦИЯ 2. Государственно-правовые идеи Л.А. Тихомирова

Заметной попыткой обновить монархические идеи, создав, по существу, новую теорию “прогрессивной эволюции самодержавия”, стало творчество Льва Александровича Тихомирова (1852—1923).

Родился он в Геленджике в семье военного врача, служившего на Кавказе.

За революционную деятельность в ноябре 1873 года Тихомиров был арестован, судился по “процессу 193-х”. C лета 1878 — член центра “Земли и воли и редакции ее печатного органа. C 1879 года — член Исполнительного комитета, Распорядительной комиссии и редакции “Народной воли”. B 1882 году эмигрировал. Издавал вместе с Лавровым “Вестник народной воли . B 1888 году отрекся от революционных убеждений, напечатал брошюру “Почему я перестал быть революционером”, испросил у Александра III помилование и в 1889 году вернулся в Россию. Стал монархистом. B 1909—1913 годах редактировал известную консервативную газету “Московские ведомости”. B 1914 году отошел от политической деятельности. Умер в Загорске.

Л.А. Тихомиров — дальновидный и реалистично мыслящий ученый. Наблюдая аналогичные меры правительства в начале XX века, непрекращающуюся смену его ключевых фигур, военные неудачи с Японией, нарастание революционного движения, он уже за год до первой русской революции сделал характерный вывод (запись в дневнике от 31 декабря 1904 года): “Монархия, сорганизованная Александром III, распалась вдребезги и обнаружила свою полную несостоятельность”. Для него все очевиднее становилось, что “Россия на всех парах мчит к революции”, а “старая управительная система” не способна ее сдержать и неизбежно будет разрушена. B этих условиях, считал он, все усилия охранителей должны бытье направлены на то, чтобы спасти саму идею самодержавия, внедрить в сознание народа мысль, что царящие теперь непорядки в управлении, стеснения свободы и произвол вовсе не вытекают из существа монархии и могут быть вполне устранены без перехода к конституционному строю, что самоуправление, народное представительство, личные свободы, законность и т.п. не только не противоречат интересам и целям самодержавия, но даже служат вернейшим залогом его прочности и наилучшим обеспечением против всякого рода революционных устремлений.

Подобный реализм был продемонстрирован Тихомировым и накануне падения самодержавия, когда он одним из первых в консервативном лагере понял историческую обреченность царизма, постепенно эволюционировавшего в сторону буржуазной монархии и всем ходом событий подвигаемого на грань окончательного крушения. Еще в 1914 году он оставляет тонущий корабль российской монархии и отходит от активной политической деятельности, объясняя этот шаг следующими аргументами (запись в дневнике от 13 января 1914 года): “Было бы стыдно поддерживать власть, явно ничтожную, чуждую мельчайших признаков идеального, а потому способную только гнить и развращать народ”. Ho и выступать против этой власти консерватор не может. Оставалось одно — “выйти в полную отставку”, признав тем самым свое банкротство как политического деятеля и теоретика самодержавия.

Первым монархическим произведением Тихомирова стала книга-исповедь “Почему я перестал быть революционером” (1888). B самых черных красках изображая жизнь революционеров, схожую с жизнью “травленого волка”, ренегат критиковал своих бывших товарищей за кружковщину, идейный застой, нежелание считаться с действительной волей народа и реальным положением дел в России. Заявляя вместе с тем, что он “не отказался от своих идеалов общественной справедливости”, которые будто бы стали “только стройней, ясней’, Тихомиров обосновывал невозможность, ненужность революционного пути, противопоставлял ему путь “мудрого прогресса”, путь реформ, которые “нужно стараться получить, как это делают во всякой другой стране, то есть сообразно с существующими законными путями политического воздействия”. Поэтому он призывал оппозицию признать “установившуюся в России власть и, думая об улучшениях... думать о том, как их сделать с самодержавием, при самодержавии” .

He отрицая наличия серьезных ошибок в деятельности правительства, Тихомиров объяснял их неразвитостью русского общества, отсутствием в нем “государственно мыслящих деятелей и подлинно народных планов, сообразных с действительностью страны”. Крайне необходимо поэтому, доказывал консерватор, “выработать ядро зрелых умов, достаточно сильное для того, чтобы дать тон остальной массе образованного класса, и наметить собственной работой, собственной мыслью и исследованиями главнейшие пункты устроения России”. Выполнение этой “ответственной и главнейшей” задачи времени он возлагал на “старшие поколения” национальной (т.е. монархически настроенной) интеллигенции, включая, надо думать, в первую очередь самого себя.

По существу, повторив в экономическом разделе книги “пожелания” либерально-народнической теории “малых дел”, Тихомиров более подробно останавливается на обосновании некоторых паллиативных мер политического характера, выступив, в частности, за смягчение цензуры, упорядочение студенческой жизни, расширение “области ведения земства”, придание ему значения “низшего органа правительства”. Он не оставил и своих планов создания некоей “партии прогресса”, которая, признав самодержавие и сознательно встав на почву союза с ним, должна всегда иметь наготове практическую программу, “приспособленную к нуждам положения”. Тихомиров надеялся, что, увидев благонадежность такой партии, рациональность ее программы, царь не найдет ничего лучшего, как призвать ее к управлению страной.

Ho право окончательного решения всех вопросов русской жизни неотделимо принадлежит императору. Только при наличии в стране единой, прочной и неделимой верховной власти могут быть решены те гигантские национальные задачи, которые стоят перед Россией. K тому же, замечал мыслитель, самодержавие — это вообще такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании и никем не может быть уничтожен, пока существуют в стране десятки и десятки миллионов, которые в политике не знают и не хотят знать ничего другого”.

Критикуя революционеров, не желающих учитывать этот фактор, Тихомиров заявлял, что лично он не считает “ни справедливым, ни разумным, ни полезным такое высокомерное отношение к многомиллионному народу”. Здесь он верно подчеркивал приверженность большинства русского народа (прежде всего крестьянства) монархической идее и считал насилием над мужиком попытки революционеров навязать России республику.

Главными объектами критики Тихомирова в дальнейшем все более становятся либерализм и идущий ему на смену “социальный демократизм”, вытекающий из учения Маркса. B серии очерков “Начала и концы. Либералы и террористы” он подмечает тесную связь, существующую между либерализмом во всех его проявлениях (“начала”) и революционным движением (“концы”). Именно либерализм с присущими ему чертами (материализм, космополитизм, парламентаризм, постоянное фрондирование) объявлялся Тихомировым главным виновником революционизирования русского общества.

Особенно резким нападкам со стороны Тихомирова подвергалась марксистская теория. Он рисовал будущее социалистическое государство как тоталитарное, строящееся на “закрепощении всех граждан под знаменем целого общества”, руководить которым будет “правящий класс политиканов , партииная бюрократия”. Она уже теперь воспитывается в социал-демократических партиях (например, в германской), а “в социалистическом государстве получит полный простор дойти до окончательного развития, распространив свое влияние на экономическую область жизни, подобно тому как этим кончали все правящие классы в истории, каким бы путем ни возникали они”.

Производство при социализме рисовалось Тихомирову как громадная организация крепостного труда”, новое издание феодализма. Тезис же Маркса об отмирании государства вообще объявлялся им пустой фразой, необходимой для обмана рабочих. Государство, верховная власть, классы, известная иерархия общества — все это “вечно одинаковые и неизменные по существу” основы всякой жизни, уничтожить которые человек не в силах. “Люди могут делать сколько им угодно революций... но они так же бессильны выйти из социальной неизбежности, как из-под действия закона тяжести. Что бы они ни хотели сделать, но могут воспроизвести в своем строе лишь те основные формы, какие даны самой природой социальной жизни”.

B марксизме Тихомиров видел отрицание свободы личности, инициативы и творчества человека и в итоге присоединился к мнению “левых” критиков Маркса, находя его учение “неслыханно реакционным”. Главную ошибку оппонентов Маркса — народников, как революционных, так и либеральных, Тихомиров видел в том, что они не умеют “рассмотреть в нашем крестьянстве живого национального слоя, а все думают видеть в нем оторванный класс”. Отсюда — стремление интеллигенции “пересоздать Россию” не на общенациональных, а именно на классовых (крестьянских — у народников, пролетарских — у марксистов) основах.

По мере возрастания активности либерально-конституционных элементов (как в обществе, так и в правящих сферах) все большее звучание в трудах Тихомирова приобретали призывы к самодержавию “защищать русское дело” и ‘уничтожать зло” ‘всеми средствами, какими держится общественное строение , “держать силу грозную для измены и ослушников”.

Кульминационный пункт этой кампании пришелся на конец 1894—1895 годы — время болезни и смерти Александра III и начала царствования Николая II. Именно тогда в “Московских ведомостях” появились очерки Тихомирова под общим названием “Конституционалисты в эпоху 1881 года”. Проводя в них идею опасности либерализма, Тихомиров подчеркивал, что эта опасность может превратиться в прямую угрозу для самодержавия, стать причиной катастрофы русского дела”, если конституционные идеи возобладают в правящих сферах. Именно так, по его мнению, было во времена диктатуры Лорис-Меликова, подготовлявшего своими проектами “торжество революции”.

Это напоминание Тихомиров адресовал Николаю И, воцарение которого вызвало оживление земского движения в пользу продолжения реформ Александра II. Очерки Тихомирова оказались ко времени, “Для возможности дальнейшего развития страны, — писал он, — необходимо прежде всего уничтожить всякие попытки государственного переворота, отКуда бы они ни шли”. Многие страницы очерков напоминали скорее полицейское донесение с указанием “наиболее опасных либералов из числа живущих. He случайно эти очерки Победоносцев послал Николаю II как ‘верную картину того, что мы пережили в 1881 году· Пережили, но увы! — не погребли окончательно... Вот почему теперь более, чем когда-либо, необходима твердость воли верховной власти”.

“Великой лжи нашего времени” — конституционализму и парламентаризму Тихомиров противопоставлял самодержавие — “лучшее наследие всей истории человечества”. B многочисленных статьях конца 1894 — начала 1895 года он прославлял Александра III как идеального самодержца, сделавшего “из тринадцати лет своего царствования эпоху неслыханного благоденствия, тишины, дово- льстваи славы”, доказывая, что тот своим примером показал, что “монархия — не диктатура, не простой абсолютизм”, что сущность ее “состоит в примиряющей силе высшей правды”, дающей нации “то единство, которое тщетно искали в представительстве, а ныне безумно решаются достигнуть в самоубийственной уравнительности”. Обращаясь к Николаю II, Тихомиров призывал его отвергнуть чуждые национальному идеалу поползновения либеральной реакции, быть верным заветам своего отца, продолжить его политику.

Монархическая альтернатива проектам либералов и радикалов обновить Россию представлена в четырехтомной книге Тихомирова “Монархическая государственность”, изданной в 1905 году. B книге постепенно развертывается картина будущего “национального царства, венчающего православную жизнь народа и содержащего наибольшие залоги для развития личности и братского социального строя”, царства, в котором “монарх пребывает в общении и единомыслии с народом” и совместно с ним “влагает в государственные управительные власти должное содержание и направление их деятельности”; царства, где все старое, отжившее будет неизбежно заменяться назревшим новым (“путем добровольной уступки требованиям новых условий”), где “энергично действует личность и общественность”, где утвердились “общее благо”, “прочное благосостояние сословий”, “право и свобода всех и каждого”, где реализованы, таким образом, “разумные требования” всех современных направлений юриспруденции.

Тихомиров не ограничился выдвижением подобных декларативных, часто теоретических построений и предложил примерную программу “первоочередных практических реформ, намеченных самой "жизнью”, и способов их осуществления. При этом он утверждал, что вся нация находит потребность в таких реформах, а “для их проведения нарастают даже необходимые средства”. Как на одно из таких средств Тихомиров указывал на надвигающуюся революцию. Более того, он признавал определенную закономерность этой революции, отмечая, что, хотя она и является “частным, исключительным случаем эволюции”, все же возникает отнюдь “не с целью создания чего-либо такого, что эволюционно уже не заключается в обществе”. ,

Революция — это “самый худший, убыточный способ реформы”. Судьба всех революций одна: “В результате беспорядочности действий и гибели лучших людей... они производят не только необходимое изменение, а еще больше совершенно ненужной и вредной ломки и так запутывают дело реформы, что вслед за тем является реакция, по мере возможностей уничтожающая все сделанное революцией”.

Призывая самодержавие обезоружить надвигающуюся революцию, осуществив мирным путем ее “разумные требования”, Тихомиров указывал, что правильная политика реформ должна при этом “считаться с ранее созданным положением, действовать в его рамках, пользоваться теми средствами, которые в нем имеются”; другими словами — реформы не должны подрывать “проверенных исторических основ” России (православие, самодержавие, народность).

B то же время Тихомиров не мог не признать (тому была посвящена вся III часть его книги), что “исторические основы давно уже начали хиреть и^пе- реродились в “принципы, лишь по названию связанные с этими основами , и ставил задачу возвратить им их истинное содержание. Сделать это может и должна только сама российская монархия. Именно эта форма правления, наиболее обеспечивающая силу власти, интересы личности и общее благо, непричастная духу партий, уравновешивающая в себе консерватизм и прогрессивность, наиболее способна к “совершению крупных преобразований” при одновременном удержании нации “на ее историческом пути развития”. Правда, никаких более или менее убедительных доказательств “реформаторских способностей” современной ему монархии он привести не смог, утверждая, что де “само собой ясно, что государь не может иметь ничего против полезных преобразований .

Толкуя о сильных и слабых сторонах различных форм правления, Тихомиров доказывал далее, что у монархии лишь одна слабая сторона — “опасность к переходу в абсолютизм”. Для устранения этой опасности необходим целый ряд условий и, в частности, “выработка достойных носителей верховной власти . Сюда относятся: правильное воспитание наследников престола (главное — воспитание их в близости к народу и подальше от придворной среды); ‘ проникновение самого монарха принципами царского действия”; и, наконец, “наилучшее обеспечение государства непрерывным преемством власти”.

Что же касается “выработки у монарха царственных принципов”, то здесь Тихомиров указывал на такое количество необходимых для носителя верховной власти качеств, что, обладай ими Николай II хотя бы наполовину, его вполне можно было бы причислить к числу величайших представителей династии. Это самообладание, умеренность, строжайшее следование долгу и закону, справедливость, теснейшее и непосредственное общение с нацией, сознание своей необходимости ей, стремление “к чистому самодержавному виду” и многое, многое другое.

Неотъемлемым правом монарха является право действия по царской прерогативе. Оно характеризуется тем, что действие монарха “может совершаться вне законных установленных норм, сообразуясь только с обязанностью дать торжество правде высшей, нравственной, божественной”. Тихомиров исходил из положения, что “правда выше закона”; именно всенародная вера в святость и всемогущество правды, “общественная совесть”, а “не закон, не кара и не власть наблюдающая” составляют “величайшее обеспечение справедливых междучеловеческих отношений”. Царь — гарант этой “общественной совести”; “он есть высший представитель правды, и везде, где эта правда затронута, везде, где человек ее ищет, — он должен иметь доступ к царю со своей нуждой и жалобой”.

Особое значение приобретает царская прерогатива в ситуациях, когда существует известный разрыв, несоответствие законов и учреждений с действительными потребностями страны. B этих случаях верховная власть в лице монарха “должна делать сама и по усмотрению совести то, чего не способно сделать государство . Именно так поступил в 1861 году Александр III, эту же задачу ставил Тихомиров и перед Николаем II или же перед будущим “идеальным” монархом.

B качестве первоочередных реформ Тихомировым выдвигались: возрождение церковного управления, социальная организация нации, перестройка правительственных учреждений и законодательное оформление прав и обязанностей подданных.

B церковном вопросе программа Тихомирова еще более радикализировалась и свелась, по существу, к требованию отделения церкви от государства, отделения, которое в тогдашних условиях должно было явиться основой для установления в дальнейшем “демократического союза церкви и государства”. Он выступал за восстановление патриаршества, “демократическую реорганизацию прихода”, подчеркивая, что “восстановление правильного строя Русской Церкви может быть... исполнено только Поместным Собором Русской Церкви, правильно составленным, то есть с должным совещательным участием священства и мирян”.

Для обеспечения “возможно большего общения верховной власти с нацией” Тихомиров предусматривал также периодический созыв совещательных Земских соборов. Немного позднее, в августе—сентярбе 1906 года, под влиянием бурных событий первой русской революции Тихомиров допускал даже мысль, что предметом обсуждения на таком соборе может быть вопрос о верховной власти: ‘Какую пожелает собор, такую и установить”. При этом ему хотелось надеяться, что представленные на соборе “люди земли”, а не политиканы будут людьми “созидательного и охранительного слоя” и, конечно же, восстановят самодержавие. Такой взгляд проистекал из убеждения, хотя и основательно подорванного уже, что подавляющее большинство русского народа (подразумевалось крестьянство. — H.A.) имеет глубоко укоренившиеся “монархические и религиозные инстинкты”.

Санкционированная же народом верховная власть будет в этом случае обладать одним из обязательных признаков всякой власти — силой. Более того, этот признак для Тихомирова — почти синоним власти. Еще в революционный период своей жизни придерживавшийся теории насилия E. Дюринга, он, став монархистом, не пропускал буквально ни одного случая, чтобы не воспеть дифирамбов силе во всех ее проявлениях. “Как бы ни было благодетельно общество, с какой горячей любовью ни относятся к нему его члены, HO оно держится прежде всего силою, принудительным поддержанием в нем условий общежития... — подчеркивал консерватор. — Только вечное бодрствование силы предохраняет общество от гибели... Прежде всего, необходимее всего — единая сила”.

Другими обязательными признаками власти, согласно Тихомирову, являются разум и законность. При этом “разумность власти” он выдвигал в качестве необходимого условия ее силы, и наоборот. Рассуждая о необходимости “разумной монархической политики”, правильного строения государства, он призывал не забывать о правах личности. Недооценка этого вопроса неизбежно ведет к борьбе личности и государства, борьбе, в которой “для блага самого государства приходится иногда желать ему как можно больше поражений, так как всякая победа личности над удушающим ее строем служит к развитию и совершенству этого последнего". _ю

“Борьба за индивидуальность” объявлялась консерватором (вслед за Михаи- ловским) одним из важнейших законов социальной жизни. Ho, введя в охранительную программу положение своего, теперь уже давно отвергнутого, революционного мировоззрения, Тихомиров этим и ограничился, заявив, что из различных форм власти выше та, которая с наибольшим вниманием относится к личности, испытывает наибольшее ее влияние, дает ей наибольший простор творчества”. Он не колеблясь объявлял такой властью монархию, не приведя, однако, в доказательство этого положения ни одного нового аргумента.

Соглашаясь с Катковым, который писал когда-то, что ‘ наша русская конституция” вся заключена в верноподданнической присяге, Тихомиров замечал, что “конституция эта не дописана, ибо в ней не обозначены те права, которые необходимы для исполнения указанных (в присяге. — H.A.) подданному обязанностей”. Вину за эту недописанность “монархической конституции” Тихомиров всецело возлагал на абсолютизм, “который повсюду затуманивает истинный смысл монархии”. Существование настоящей монархии просто невозможно, по его мнению, без осуществления таких, например, прав и свобод, как “свобода печати, право союзов и собраний, сопротивление незаконным требованиям власти и т.д.”. Прогрессивная эволюция монархической государственности, доказывал ученый, должна сопровождаться дальнейшим расширением круга политических прав и личных свобод, вытекающих “(в первичном источнике) из естественного права, прирожденного, связанного с самой природой личности, общества и государства”. Законодательное закрепление естественных прав составляет необходимое условие “выработки личности”, т.е. ее просвещения и воспитания в монархическом духе.

Программа Тихомирова оказалась несостоятельной в теоретическом аспекте, так как ставила перед собой утопическую цель создания идеальной монархии, соединяющей под эгидой самодержца в гармоничный союз власть, общество и народ. Несостоятельна она и в практическом плане, ибо сама возможность ее претворения в жизнь обставлялась Тихомировым такого рода оговорками и условиями (как, например, наличие некоего “совершенного монарха”, воплощающего в себе “общественную совесть”, “присутствие в нации живого и общеразделяемого нравственного идеала”), которые заранее обрекали ее на неудачу. Николай II, хотя и одобрил книгу Тихомирова, наградив автора серебряной чернильницей, не смог все же последовать его советам. Под натиском революции он вынужден был сделать еще один шаг в сторону столь ненавистной Тихомирову и противоестественной для самого самодержавия конституционной монархии. Признавая ‘прекрасными” теоретические рассуждения Тихомирова и даже реализовав в условиях спада революции некоторые идеи его программы, Столыпин трезво замечал при этом, что попытки ее осуществления в полном объеме явились бы “злостной провокацией и началом новой революции”. Да и сам Тихомиров все меньше верил в реальность своей утопии, записывая на страницах дневника, что Россия окончательно вступила, очевидно, “на банальный буржуазный путь”.

Исторические судьбы и интерпретации учения Тихомирова также представляют определенный интерес. B Советской России его идеи длительное время подвергались остракизму, и только в наши дни очередной виток поиска путей развития страны и ее модернизации вернул интерес к его программе, особенно к той ее части, где трактуется о роли и значении верховной власти в исторических судьбах России. Думается, что не утратили полностью свое значение и те страницы, где консерватор размышляет о национальных основах отечественной государственности.

Диапазон же оценок наследия Тихомирова весьма широк: от “столпа реакции , обскуранта , идеолога самодержавия” (революционно-демократическая мысль), отца русского фашизма (белоэмигрантские публицисты Маевскии, Родзаевскии и др.) до встречающихся в мемуарах и публицистике определении типа монархист-демократ” и даже “тайный враг самодержавия”. B то же время

еще при жизни Тихомирова сложилось поддерживаемое им самим мнение об исключительности его “консерватизма”, не укладывающегося якобы в рамки ни одной из существующих доктрин и партийных программ. Причину этого большинство авторов видело в странном и сложном сплетении в творчестве Тихомирова двух различных культур со смешением понятий и слоев из двух различных лексиконов . Публицист “Нового времени” И. Гофштеттер отмечал, что в “этическом монархизме” Тихомирова “нет ровно ничего реакционного”, что “в порицании дефектов существующей системы правления и в требовании самой неограниченной свободы он идет едва ли не дальше самых крайних западнических партий и расходится с ними только в разумении прогресса, который рисуется ему как свободное и логическое развитие национальных этико-политических начал”. ,

Некоторые ученые полагают, что Тихомиров никогда не менял своих взглядов, его идеалом всегда (и в революционный период, и позднее) была сплоченная, сильная и независимая Россия, базирующаяся на национальных традициях, идеях социальной стабильности и справедливости.