ЛЕКЦИЯ 3. Веховцы о государстве и праве

Веховцы — составная, неразрывная часть более широкого течения религиозно-консервативной мысли — богоискательства. Последнее возникло в начале XX века как реакция русской интеллигенции на острейший кризис в стране, на свое политическое бесправие, на утрату влияния среди народных масс.

Некоторая оппозиционность по отношению к самодержавию сочеталась у богоискателей с отрицанием приближавшейся революции; критика официальной церкви и ее версии — христианства — с ожесточенной борьбой против атеизма и материализма в среде социалистических партий; осуждение буржуазной государственности Западной Европы — с обвинениями в “классовом эгоизме” пролетариата и его идейных защитников в “мещанстве”, “материальных вожделениях”, ведущих к обожествлению грубых, материальных, телесных частей человеческого бытия, в забвении души, где якобы и отражается подлинная божественная природа людей.

Богоискатели хотели не допустить революции в России, дискредитировать радикальные формы борьбы в глазах народа. Их главным идейным оппонентом был русский марксизм, которому они противопоставляли “новую религию” и идею возрождения России на духовной почве, выраженную в ряде программ христианского реформизма.

Богоискательство, или так называемое “новое религиозное сознание", вовсе не являло собой направление, отличавшееся строгой целостностью, последовательностью и внутренней непротиворечивостью. И если, с одной стороны, его классическими выразителями стали 3, Гиппиус, Д. Мережковский, В. Розанов, то на другом его полюсе располагались H. Бердяев и С. Булгаков. Hac будет интересовать второй полюс этого направления, ставший со временем веховством. '

России и миру, утверждали все богоискатели, угрожает “хамство” — абсолютизм и официальное православие, “воздающее кесарю божье". Ho самым страшным хамством им казалось хамство “босячества”,^ точнее — “четвертого сословия”, или пролетариата. Социализм в радикальной версии они отождествляли с мещанством и "духовным вырождением . Главное средство справедливого решения всех проблем они видели в вере в Бога, которая будто бы обеспечит человеку свободу. Роль же разума состоит лишь в том, чтобы подвести человека к вере. Без Бога нельзя открыть смысл своего бытия и определить цели истории человечества и своей страны. Поэтому нужно стремиться к Христу, искать Бога в своей душе, которая бессмертна. B качестве правовых норм общения между людьми богоискатели предлагали смирение, терпение, покорность.

Первым программным сборником богоискателей стали “Проблемы идеализма”, изданные в 1902 году бывшими легальными марксистами, которые в статьях сборника фактически сводили счет со своей ранней идейной зашоренностью, критикуя свои юношеские марксистские воззрения и называя историко-материалистическую концепцию извращенной религией, которая должна быть побеждена новым, “истинным” христианством. Пролетарскому правосознанию авторы противопоставляли систему религиозного правосознания и реформизм. ’

После поражения революции 1905 года большинство представителей богоискательства забывают о прежней оппозиционности, фронде царскому режиму, становятся на его защиту и окончательно формируют свое консервативное кредо в лице веховства.

Веховство — очередной виток богоискательства, возникший в условиях поражения революции, третьеиюньского переворота и наступившей реакции в стране. Отсюда и отличительная черта веховских идей — контрреволюционность, а их главная цель — суд над словами и делами той интеллигенции, которая вместе с народом активно участвовала в политической борьбе. Теперь это уже явный поворот значительной части в прошлом и либеральной, и демократической интеллигенции в сторону консерватизма. Он осуществлялся в разнообразных формах — отхода “от марксизма к идеализму”, углубления в православное миросозерцание или принятия теократических идеалов христианского социализма.

Программный документ веховцев — книга “Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции , вышедшая в свет в марте 1909 года и выдержавшая за сравнительно короткии срок пять изданий. Ee авторами были семь широко известных в политических кругах России мыслителей: H.A. Бердяев, C.H. Булгаков, П.Б. Струве, A.C. Изгоев, С.Л. Франк, Б.А. Кистяковский и M.O. Гер- шензон.

Появление Bex вызвало в буквальном смысле слова сенсацию. Впрочем, это вполне объяснимо, ибо авторы затронули не только самые животрепещущие вопросы действительности, но и, что особенно важно, политические интересы самых широких кругов русской интеллигенции. Менее чем за год после выхода в свет первого издания в периодической печати было опубликовано более 200 статей, рецензий и разного рода откликов. Самым оперативным образом было подготовлено и издано несколько контрвеховских сборников. B полемике вокруг “Вех” приняли участие такие мыслители, как П.Н. Милюков, B.M. Чернов, A.B. Пешехонов, M.M. Ковалевский, A.H. Толстой, В.И. Ленин.

B поддержку их идеи и политических оценок высказался идеолог черносотенства А.Л. Волынский, испытавший в процессе чтения книги “в своей душе праздник и выразивший авторам признательность за “суворовскую храбрость ивосторженное мужество . Ha защиту “Вех” встали консервативные газеты Новое время и Слово . B свою очередь либеральная и особенно социалистическая интеллигенция подвергла “Вехи” беспощадной критике. Такой прием заставил авторов “Вех” отказаться от идеи издать еще один сборник под названием O национальном лице”, который должен был стать логическим продолжением первого сборника.

Системообразующая сюжетная линия “Вех” сводилась к негативной оценке революции 1905—1907 годов, а в теоретическом плане — к анализу ими проблемы “государство и революция”. Исходной посылкой, в той или иной мере объединяющей веховцев, было отрицание ими социальной революции и признание возможности в России лишь политической революции. Это было явное выступление против марксистской идеи социальной революции, впрочем, и против аполитичности русских демократов XIX века. Так, Струве прямо настаивал на том, что понятие “социальная революция” является “теоретическим псевдопонятием”, которое следует вообще устранить из теории. B российских же условиях, где капитализм только встал на ноги, постановка вопроса о его скорой замене социализмом является очередной утопией. Капитализм в России — это социальная закономерность и неизбежность, поэтому Струве еще до революции 1905 года звал идти к нему на выучку как наиболее оптимальному варианту социального развития на обозримую историческую перспективу.

Эту идею подхватил Булгаков, заявляя, что “в данный момент его (капитализм. — H.A.) непосредственно нельзя устранить, не подвергая опасности само существование общества”; в истории “социальных катастроф и революций, строго говоря, никогда не было и никогда не будет, бывает лишь социальная эволюция большей или меньшей интенсивности”. Более того, российский прогресс веховцами мыслился только на основе и в рамках капитализма.

Итак, принципиально отвергая идею социальной революции, веховцы не отрицали идею политической революции. Речь шла о расчленении понятия “революция” на социальную и политическую. Политическая революция правомерна постольку, поскольку она берет на себя решение тех объективно назревших исторических задач, которые в силу тех или иных причин не в состоянии решить существующее государство. При таком подходе политическая революция представлялась в качестве некоего автоматического следствия “неразумной” политики правительства, его неспособности своевременно (применительно к России) “увенчать” TO здание”, строительство фундамента которого началось в 1861 году.

Веховцы считали, что реформы Александра II, в корне изменив основу способа производства, фактически в целостности и сохранности оставила политическую надстройку. Такие переходные периоды, когда власть оказывается неспособной ликвидировать “ножницы” между новым социальным базисом и старой надстройкой, чреваты возможностью, а при детальной неуступчивости самодержавия даже необходимостью политической революции. Именно такой революцией, в представлении веховцев, были собьггия до 17 октября 1905 года. Иными словами, до издания царского манифеста они считали политическую революцию правомерной и исторически оправданной. Струве писал в своей статье Интеллигенция и революция” в “Вехах”: “Актом 17 октября по существу и формально революция должна была завершиться”.

После 17 октября 1905 года, когда произошло “увенчание здания”, о котором на протяжении всего пореформенного периода мечтали наши либералы, веховцы вообще сняли вопрос о политической революции с повестки дня. Более того, учитывая опыт 1905—1907 годов, они пришли к принципиально важному для себя выводу о том, что в России оказалось практически невозможно отделить революцию политическую от революции социальной. Установив эту неразрывную связь, веховцы предложили вообще выбросить за борт саму идею революции, встав тем самым окончательно и бесповоротно на реформистский путь развития России. Причем из факта поражения революции они пытались вывести некий политологический закон, суть которого сводилась к тому, что всякая революция с логической неизбежностью приводит к реакции. “Всякая революция, — писал Бердяев, — есть реакция на реакцию, после которой наступает реакция на революцию”.

Веховцы прилагали немало усилий к тому, чтобы представить революцию в качестве сугубо деструктивного процесса, “издержки” которого превосходят его созидательные результаты, считая, что пафосом революции становится не творчество и созидание, а ненависть и разрушение. Так, Булгаков писал: “Русская революция развила огромную разрушительную энергию, уподобилась гигантскому землетрясению, но ее созидательные силы оказались далеко слабее разрушительных”.

He скупились веховцы и на обвинения революции в установлении в стране бонапартистской диктатуры Столыпина, контрреволюционного третьеиюньского режима. Такой исход революции они считали “наказанием свыше за совершенные преступления, за грехи власти и грехи народа”. Резюме всех этих размышлений веховцев о революции сделал Струве, заявив, что самый ошибочный путь — это путь революции, что суть дела не в том, “как делали революцию, а в том, что ее вообще делали”.

C яростью “Вехи” обрушились на марксистское и народническое учение о государстве, стремясь доказать несостоятельность тезиса о том, что изменение “внешних” условий жизни общества, под которым разумелось революционное ниспровержение государства, основанного на эксплуатации и угнетении, приводит к достижению поставленной цели — к всеобщему благу. Веховцы смеялись над человеколюбием” и “народолюбием” революционеров; их прямо-таки выводили из себя тезисы, что “символ веры русского интеллигента есть благо народа, удовлетворение нужд большинства”, что “его бог есть народ, его единственная цель есть счастье большинства”. Героизм революционеров объявлялся лжегероизмом. Вехи” осуждали их “одержимость”, их “фанатизм”, “пресловутую принципиальность , экзальтированность”, “авантюризм”. “Пафос революции, — утверждал Булгаков, — есть ненависть и разрушение”. Русскому социализму Вехи противопоставляли формулу вождя немецкой социал-демократии Э. Бернштейна: ‘Движение — все, конечная цель — ничто”. И особенно возражали они против идеи диктатуры пролетариата и вооруженного восстания.

Отвращение к внешним жизненным благам” удивительным образом уживалось на страницах Bex с самым грубым культом индивидуализма, личного благополучия, волчьего эгоизма и наслаждения жизнью, который они противопоставляли суровым нравам социалистов. Высмеивались их “странный аскетизм”, неже- *** эгоистически радоваться жизни, наслаждаться “свободно ее утехами”.

Вехи открыто провозгласили в качестве исходного пункта политическую программу и тактику приспособления к царизму и реакции. Струве доказывал, ^чт» ^?³^*^ радикалов о свержении монархии является “бездонным легкомысли- ^ЄМ '^^{ce п}?^{ежние Л03}У^НГИ₍