Германский консервативный романтик А. Мюллер

проводил мысль о том. что аристократия, романтическая интеллигенция и пролетариат едины в том, что они не буржуазны и находятся в противоречии с товарным обществом; он критиковал свойственную капиталистическому хозяйству тенденцию к превращению людей в «колеса, винтики, валки, спицы и прочие механизмы».

Видный прусский консервативный политический деятель Й.-М. Радовиц советовал королю Фридриху Вильгельму IV использовать рабочее движение против буржуазии. «Кто желает действительной реставрации,— говорил Радовиц,— тот должен осушить и вспахать заново состоящее из пролетариата болото, от которого исходят смертельные испарения» “°. Такая идея была не чужда позднее и 0. фон Бисмарку. Ho страх перед пролетариатом пересилил эти стремления.

Маневрирование в духе «феодального социализма» не принесло ожидаемых результатов. «Аристократия,— писали К. Маркс и Ф. Энгельс,— размахивала нищенской сумой пролетариата как знаменем, чтобы повести за собою народ. Ho всякий раз, когда он следовал за нею, он замечал на ее заду старые феодальные гербы и разбегался с громким и непочтительным хохотом» ^,и.

B модернизированном виде некоторые элементы «феодального социализма» закрепились в идейно-политическом арсенале консерваторов и были восприняты так называемыми «социальными консерваторами», серьезно относившимися к «рабочему вопросу».

Менее стойким оказался другой признак, характерный для изпачальпого консерватизма,— аристократический космополитизм. B его основе лежала своего рода консервативная солидарность династий, аристократических семей, связанных родственными узами, традицией службы за границей разным государям и, конечно, прежде всего «великим страхом», порожденным Французской революцией. Попыткой реального воплощения идеи «консервативной солидарности», аристократического кос-

мополитизма как раз и была система Меттерниха. He говоря уже о внутренних слабостях/эта система не выдержала напора повофь мощной силы — буржуазного национализма. ^ам·

О^МЖформа — новое содержание

1848—1849 годы бГОли важным рубежом в эволюции консерватизма, одним из тех переломных моментов, когда меняется явление в целом. B начальный период становления консерватизма решающую роль играли феодальноаристократические элементы; они во многом определяли его содержание и облик. После революций 1848—1849 гг. он интенсивно наполняется буржуазным содержанием; в горниле консерватизма продолжается синтез феодальноаристократических и буржуазных элементов, но теперь уже при все возрастающей роли последних. Консерватизм как политический метод и определенная идеология формируется уже в основном на почве буржуазного общества, причем в период его прогрессивного развития.

Мощным импульсом эволюции консерватизма явилась реакция на революции 1848—1849 гг., которая существенным образом отличалась от феодально-аристократической реакции на Французскую революцию. Теперь характер реакции был намного шире; в сущности, это была реакция, исходившая от разнообразных антиреволюцион- ных сил и течений, так называемой «партии порядка», от всех напуганных первой открытой вооруженной классовой битвой между пролетариатом и буржуазией в июне 1848 г.

Воспользовавшись приступом социальпого страха у буржуазии, феодально-аристократические элементы перешли в контрнаступление, стремясь ликвидировать завоевания, которых добились революционные и национально- освободительные силы. Новоявленным^пророком европейской реакции стал испанский дипломат и политический мыслитель X. Доносо Кортес (1809-ifiS3). незадолго до революции 1848 г. удостоенный титула^маркиза де Валь- дегамас. Громкую, хотя и недолговечную, славу принесла ему триада его речей: «О диктатуре» (4 января 1849 r.), «Об общем положении в Европе» (30 января 1850 г.) и «О положении в Испании» (30 декабря 1850 r.). Наибольший резонанс вызвали две первые речи. B консервативном лагере их сравнивали по значению с «Размышлениями о революции во Франции» Берка. Меттерних, Николай I, папа Пий IX, Фридрих Вильгельм IV, Луи Наполеон, вскоре ставший императором Наполеоном III,— все обратили внимание на красноречивого испанца, с одобрением восприняли многие его мысли.

Идейное наследие Доносо Кортеса весьма многообразно и не поддается однозначной оценке. За всю сравнительно короткую жизнь он проделал сложный путь, его взгляды претерпели существенную метаморфозу. Реакции, как и революции, порой свойственно выходить за обусловленные конкретным временем пределы. Так произошло и с речами Доносо Кортеса. Он острее, чем многие его современники, воспринял революции 1848—1849 гг., увидел в них преддверие еще более глубоких потрясений и предложил такие методы борьбы с революционной угрозой, которые предвосхитили экстремистский консерватизм будущего и правый радикализм. Поэтому воззрения Доносо Кортеса, взятые в целом, представляют собой редкий сплав консерватизма прошлого, современного ему и будущего, практически всю гамму консервативной идеологии. Правда, нужно учитывать, что в своей политической практике испанский дипломат был гораздо умереннее, чем в речах и мыслях.

Принято считать, что он продвигался к правоконсервативной позиции от либеральной. Доносо Кортес был видным деятелем партии «умеренных», входил в ближайшее окружение королевы Марии Кристииы, а затем п ec дочери Изабеллы II, представлял свою партию в кортесах, где и произнес свои знаменитые речи. Следует отметить, что он решительно отстаивал интересы обеих королев от карлистскпх «ультра». Однако «умерепные» были все же скорее либеральными консерваторами, чем либералами в чистом виде. И идейно, и политически «умеренный» Доносо Кортес снь^ала следовал за Гизо. Он вырос в буржуазной семье, титулом маркнза был вознагражден за заслуги перед испанской короной. Буржуазии он отводил видное место в рамках тройственного союза: вместе с монархией и церковью.

Его эволюция вправо оказалась растянутой на целое десятилетие; революционный взрыв 1848 г. окончательно ютбросил «умеренного» политика па крайние реакционные идейные позицин. Уже летом 1847 г. Доносо Кортес, предчувствуя приближение бури, убеждал «сильного человека» Испании генерала Нарваэса действовать решительно н авторитарно: «На пас надвигается катастрофа, неминуемая и ужасиая: предвижу социальные потрясения; возникает проблема силы, и вы — тот, кому я отдаю все свое доверие» "\

Еще в конце 30-х годов XIX в. социализм казался Доносо Кортесу преходящим явлением, теперь он резко меняет мнение. Гораздо раньше, чем большинство консерваторов, он увидел главного врага не в либерализме, а в социализме, н не в утопическом социализме Оуэна, Сен- Симона, Фурье. Больше сго страшат активные приверженцы Прудона и, как пишет американский историк Дж. Грэхем, «косвенно система, изобретенная Марксом» “*. Доносо Кортес предрекал угрозу со стороны •коммунизма, который не будет отвергать государство, подобно анархистам-прудонистам.

Давно известные ему теократические традиционалистские идеи де Местра и де Бональда обретают теперь в его глазах актуальный смысл. Социальные и экономические реформы, предостерегает Доносо Кортес, уже не спасут от революции и социализма. Вообще, по его убеждению, нельзя ставить экономику выше политических и религиозных проблем. Единственное средство спасения европейской цивилизации — в религии и морали. Подобно де Местру, Доносо Кортес хотел усилить авторитет папы «принципом непогрешимости».

Ho, чтобы утвердить порядок, одной религии недостаточно. Только церковь и армия, священник и солдат совместными усилиями могут спасти цивилизацию. По поводу этой основной идеи речи «0 диктатуре» А. И. Гер- цеп с сарказмом писал: «Маркиз Вальдегамас отважно поставил солдата возле попа, кардегардию рядом с алтарем, Евангелие, отпущающее грехи, рядом с военным артикулом, расстреливающим за проступки» ¹¹⁷. «Но зачем же Доносо Кортес,— ставит Герцен логично возникающий вопрос,— не заявил_х4ретьего брата, третьего ангела- хранителя падающих ^Рсударств — палача? He оттого ли, что палач больше и больше смешивается с солдатом благодаря роли, которою его заставляют играть?» ^и* Здесь Доносо Кортес оУличается от де Местра, который откровенно отводил палачу почетное место в своей системе.

Находившийся в вынужденной эмиграции Меттерних восторженно цитировал Доносо Кортеса, заявив, что готов подписаться под его высказываниями.

Будучи испанским послом в Париже в 1851—1853 гг., Доносо Кортес подталкивал Луи Наполеона к государственному перевороту и даже оказал этому делу не только моральную, но и финансовую поддержку. Резко обрушился Доносо Кортес на противников бонапартизма из буржуазного лагеря, обвиняя их в неизлечимой слепоте, находя в таком поведении свидетельство неспособности буржуазии к правлению. Последовать примеру Луи Наполеона Доносо советовал и генералу Нарваэсу у себя дома, в Испании.

После 1848 г. испанский дипломат стал особенно высоко ценить главного борца против европейских революций, «первого европейца», князя Меттерниха. 29 апреля 1851 г. он специально ездил из Парижа в Брюссель, чтобы встретиться с бывшим канцлером. Оба остались весьма довольны друг другом.

Жизнь Доносо Кортеса оборвалась в 1853 r., во времена реакции на революции 1848—1849 гг.; в отличие от Берка слава ненадолго пережила его. Наступила «либеральная эра» с быстрым экономическим ростом и развитием парламентаризма. Росло социальное и политическое могущество буржуазии, что, естественно, порождало у нее оптимистическое отношение к миру. Мрачные прогнозы испанца казались явно неуместными, о них вспомнят позднее, после первой мировой войны и Великой Октябрьской социалистической революции в России.

Начиная с 50-х годов XIX в. основная тенденция в эволюции консерватизма определялась буржуазно-аристократическим синтезом, катализатором которого были революции 1848—1849 гг. Этот синтез был диалектическим процессом, поскольку сближение на антиреволюционной, антисоциалистической основе не исключало борьбы за приоритет. Хотя борьба между землевладельческой аристократией и буржуазией отступает на второй план по сравнению с линией противоречий буржуазия — рабочий класс, тем не менее она еще остается довольно напряженной. От результатов борьбы между господствующими классами во многом зависслд форма политического устройства буржуазного общества, преобладание того или иного типа политики правящих верхов. C интенсивным ростом этого общества начинают обретать соответствующий его уровню развития облик основные типы буржуазной политики.

При полноте монархической власти, господстве класса феодалов политика фактически пе дифференцировалась на четко оформленные типы. Идеальный государь, по H. Макиавелли, «должен взять примером лисицу и льва, так как лев беззащитен против сетей, а лисица беззащитна против волков. Следовательно, надо быть лисицей, чтобы распознать западню, и львом, чтобы устрашать волков» "⁹. B основе колебаний в сторону льва или в сторону лисицы часто лежали субъективные факторы: воля монарха, интересы той или иной придворной клики.

Только с распадом сословно-корпоративной общественной структуры типы политики начинают становиться на социальную основу. Их окончательное оформление связано с появлением политических партий, выражающих интересы классов и их фракций. Это стало возможным благодаря росту участия масс в политической жизни, становлению парламентских представительных институтов. Революции 1848—1849 гг. обусловили сдвиг в этом направлении, придав политической борьбе более четкие социальные формы. Как раз этот период характеризуется становлением политических партий. Одни из них в большей мере специализировались на тактике льва, другие — лисицы, хотя, конечно, в политической реальности львиная грива могла сочетаться с лисьим хвостом, так как в чистом, дистиллированном виде ни тот, ни другой тип политики не встречается. «На деле буржуазия во всех странах,— отмечал В. И. Ленин,— неизбежно вырабатывает две системы управления, два метода борьбы за свои интересы и отстаивания своего господства, причем эти два метода то сменяют друг друга, то переплетаются вместе в различных сочетаниях» ^,2°. Первый из них — метод насилия, грубого подавления — определяет существо консервативной политики, другой, делающий ставку на уступки, лавирование и реформы, составляет существо либеральной политики.

B рассматриваемый период эти два подхода в значительной степени отражали противоречия между землевладельческой аристократией и буржуазией. Возникшие в то время консервативней партии защищали интересы крупных землевладельцев, их социальной базой были преимущественно отсталые слои сельского населения, а также часть городских ремесленников и торговцев, не выдерживавших конкуренции с крупным капиталом.

Как уже говорилось, в Англии консервативная партия оформилась в начале 30-х годов в ходе борьбы против парламентской реформы. Правда, ведущий английский консервативный историк P. Блейк склонен считать датой создания консервативной партии в современном смысле 1846 год, когда на смену Пилю пришли Стэшш и Дизраэли, осуществившие коренную перестройку партийной организации^m. B более отсталой Пруссии консерваторы создали свою партию во время революции 1848 г. Процесс политической консолидации консервативных элемептов с разной степенью интенсивности шел и в других странах.

Чтобы удержаться в седле, консерваторы должны были учитывать реальности эпохи, находить свои консервативные подходы к решению неотложных проблем социально-экономического и политического развития. Сопротивляясь движению истории, они были тем не менее вынуждены следовать в его потоке, при этом им удавалось нередко оставлять свой консервативный отпечаток на историческом развитии тех или иных стран и на эпохе в целом.

B этом отношении выразительным примером может служить деятельность О. фон Бисмарка (1815—1898), с чьим именем связан процесс объединения Германии и основательной перестройки системы международных отношений в Европе. Бисмарку же принадлежит важная роль в эволюции прусско-германского консерватизма, хотя взаимоотношения его с консервативными партиями и группами складывались сложно. Он явно не укладывался в привычные представления о консерваторе. Дело, конечно, не только в его бурном темпераменте и неукротимом бойцовском характере, которые производили такое сильное впечатление на современников, что мощный, гвардейского роста юнкер, готовый немедленно пустить в ход оружие или просто кулаки, казался им сродни революционерам. Австрийский министр иностранных дел граф Рехберг считал, что Бисмарк — «человек, который может скинуть с себя сюртук и пойти на баррикады» ^т.