§ 2. Авторитаризм, как юридическая категория государственно-правовой идеологии западноевропейского марксизма.

Соотношение интернационализма и национальных интересов

Удивительным образом в «Манифесте Коммунистической партии» переплетаются политико-правовое наследие классического либерализма и тезисы, которые больше подошли бы для великих тиранов прошлого, нежели для просвещенных борцов за «всемирную» демократию и свободу — Маркса и Энгельса.

Вполне в духе либералов Маркс и Энгельс заявляют, что «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»^[31]. A несколькими строками ранее у них можно найти следующее определение власти: «Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие (выделено мной — В.Б.) одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса»^[32].

Ho между капитализмом и коммунизмом имеется переходная фаза. Так, Маркс по этому поводу писал: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата'>>^[33]. Парадоксальным образом в марксистской теории диктатура преподносится как необходимое условие свободы. A «промышленные армии» — как свободный труд. C точки зрения логики довольно сложно совместить указанные понятия. И как будет видно в следующей главе, Ленину пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить данные противоречия в собственной работе «Государство и революция».

Следует подчеркнуть, что теоретически Маркс признавал принцип разделения властей. Так, он писал: «Взгляд на политическое государство как на организм и, следовательно, взгляд на разделение властей не как на механическое расчленение, а как на расчленение живое и разумное, знаменует большой шаг вперед»^[34]. Ho, анализируя государственный опыт Парижской Коммуны, Маркс уже отвергает данный демократический принцип: «Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы»^[35].

Следует также признать, что в описании управленческой конструкции Парижской Коммуны Маркс выдвигает ряд тезисов, которые с практической точки зрения просто невыполнимы. Например, ликвидация постоянной армии и полиции. Кроме того — уравнение заработной платы на общественной службе с заработной платой рабочего^[36], ликвидация чинов и отмена представительских денег. Bce это, как потом можно будет увидеть, окажется в произведении «Государство и революция».

Маркс называл Парижскую Коммуну «в высшей степени гибкой политической формой»^[37] и считал серьезным достижением тот факт, что Коммуна сама руководила революцией: «Простые рабочие впервые решились посягнуть на привилегию своего “естественного начальства” — на привилегию управления — и при неслыханно тяжелых условиях выполняли эту работу скромно, добросовестно и успешно, причем высший размер их вознаграждения не превышал одной пятой части жалованья, составляющего, по словам известного авторитета в науке, минимум для секретаря лондонского школьного совета, — старый мир скорчило от бешенства при виде красного знамени — символа Республики Труда, развевающегося над городской ратушей.

Полагаю, здесь следует упомянуть еще об одном противоречии в государственно-правовой идеологии западноевропейского марксизма. Одно из ключевых положений, выработанных Марксом — государство является орудием угнетения подчиненного класса^[39]. A между тем, по определению Энгельса, государство предстает как сила, которая стоит над обществом, а следовательно — и над классами. Так, Энгельс писал: «Государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности (классы — В.Б.), избавиться от которых оно бессильно. Ачтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах “порядка”. И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство»^[40].

Затем Энгельс пытается обосновать тезис о государстве, как орудии подавления. Он писал: «Так как государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов; так как оно в то же время возникло в самих столкновениях этих классов, то оно по общему правилу является государством самого могущественного, экономически господствующего класса, который при помощи государства становится также политически господствующим классом и приобретает таким образом новые средства для подавления и эксплуатации угнетенного класса. Так, античное государство было, прежде всего, государством рабовладельцев для подавления рабов, феодальное государство — органом дворянства для подавления крепостных и зависимых крестьян, а современное представительное государство есть орудие эксплуатации наемного труда капиталом»^[41]. Ha мой взгляд, указанное выше противоречие в данной цитате все-таки не устраняется. Либо — государство является силой, которая стоит над обществом и, следовательно, над классами, либо — это «машина классового господства». У классиков марксизма и их последователей в России тезис о том, что государство выступает неким «примирителем» классов, вызывал всегда резко отрицательную оценку. И прежде всего потому, что подобная точка зрения логически могла привести к выводу о возможности эволюционного развития государства, в противовес подходу, где главным и основополагающим принципом была «насильственная революция». Именно поэтому и Маркс с Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии», и Ленин в «Государстве и революции» (а также в других своих работах), нещадно критикуют подобный подход к ключевым проблемам исторического процесса. Следует признать, что в противном случае основное оружие интернационального марксизма — учение о насильственной революции оказалось бы попросту лишним...

Полагаю, что настало время остановиться и на еще одном, малоизвестном и почти неизученном аспекте идеологии марксизма. Считалось практически аксиомой, что марксизм сугубо интернационален. Однако довольно легко разглядеть за этой декорацией реализацию исключительно германских национальных интересов. Особенно показательны в этом смысле статьи, опубликованные классиками в «Новой Рейнской газете».

Полагаю, что максимально точный анализ работ Маркса и Энгельса с указанной точки зрения провел русский историк Николай Ульянов. Символично, что у этого критика марксизма фамилия оказалась такой же, что и у одного из главных последователей данного политикоправового учения. B 1968 году появилась его работа «Замолчанный Маркс», где сделан акцент на геополитических моментах политикоправового наследия Маркса и Энгельса. Он подчеркивал, что «за несколько последних десятилетий, корабль марксизма подвергся жестокому обстрелу и зияет пробоинами; самые заветные его скрижали ставятся, одна за другой, на одну полку с сочинениями утопистов. Позорная же шовинистическая страница ...все еще остается неведомой подавляющему числу последователей и противников Маркса»^[42]. По справедливому замечанию Ульянова, это «высказывания, о которых ортодоксальные марксисты стараются не говорить как о секретной болезни. Именно сейчас, когда мировая революция делает ставку на национальные противоречия, когда ни “пролетариат”, ни “революционное крестьянство”, ни, даже “трудящиеся” не фигурируют в революционном словаре, уступив место “народам”, “сегрегациям”, “расовымдискриминациям”, полезно открыть запечатанную книгуи посмотреть, что писал о “расах” тот, кто призывал пролетариев всех стран соединяться и кто считается создателем современного учения о политическом расширении национальной проблемы. Говорю “считается”, потому что на самом деле это учение создано не им, а его

эпигонами в эпоху II Интернационала»^[43].

Особенно предвзятость классиков проявляется при анализе оценок, которые они давали происходящим в то время народным восстаниям. Ульянов по этому поводу отмечал: «В революционном 1848 году поднялись венгры и чехи. Оба восстания имели одну и туже цель — вырвать свою страну и народ из-под австрийской власти. Ho все симпатии Маркса-Энгельса принадлежали только одному из них — венгерскому; другое, чешское, упоминается не иначе, как с величайшей злобой, оно объявлено “реакционным” и чехам грозят за него местью»^[44].

Вот, например, что Энгельс писал по поводучешского восстания: «Больше всего заслуживают сожаления сами храбрые чехи. Победят ли они или будут разбиты, — их гибель несомненна. B результате четырехвекового угнетения со стороны немцев, которое продолжается теперь в виде уличных боев в Праге, чехов загоняют в объятия русских. B великой борьбе между Западом и Востоком Европы, которая вспыхнет в самое ближайшее время — возможно, через несколько недель, — несчастная судьба ставит чехов на сторону русских, на сторо- нудеспотизма против революции. Революция одержит победу, и чехи будут первыми, кто будет ею разбит»^[45].

A Россию классики марксизма рассматривали как опасного геополитического конкурента, фактически — как вероятного противника. И поэтому никакие прошлые заслуги перед Европой не могут заслонить главного греха — разделенной Германии. Эта позиция классиков отчетливо видна при прочтении статьи под названием «Русская нота»: «Несмотря на своих многочисленных и хорошо оплачиваемых агентов, Россия находится в самом плачевном заблуждении, если надеется в 1848 г. пробудить симпатии к себе напоминанием о так называемых освободительных войнах. И проливала ли Россия свою кровь за нас, немцев?»^[46].

B статье отчетливо видна ирония по поводу проблем России: «Согласно циркуляру Нессельроде, Россия — само терпение и благочестие, многократно оскорбляемая и задеваемая невинность»^[47]. И дальше называется главная причина: «Русское правительство ...охотно разрешает нам моральное единство Германии, но только не материальное единство, только не вытеснение существовавшего до сих пор Союзного сейма властью, основанной на народном суверенитете, властью не только кажущейся, а действительной и твердой центральной властью! Какое великодушие!»^[48].

Ho своего рода лакмусовой бумажной, наглядно демонстрирующей отношение классиков марксизма к геополитическим проблемам, является, на мой взгляд, публикация Энгельсом в двух номерах «Новой Рейнской газеты» критических заметок, посвященных брошюре Михаила Бакунина под названием: «Призыв к славянам»^[49].

Здесь уже отчетливо проявляется разделение народов на «революционные» и «контрреволюционные»^[50]. Так, Энгельс писал: «Горький опыт привел к убеждению, что “братский союз европейских народов” может быть осуществлен не при помощи пустых фраз и благих пожеланий, а лишь при помощи радикальных революций и кровавой борьбы; что речь идет не о братском союзе всех европейских народов под одним республиканским знаменем, а о союзе революционных народов против контрреволюционных, союзе, который может быть осуществлен не на бумаге, а только на поле сражения»^[51].

Парадоксально, но классические постулаты революционного учения у Энгельса фактически оказываются некими фантомами, когда происходит их столкновение с геополитическими реалиями. Вождь разъясняет непонятливым, как следует к ним относиться в подобном случае. И стоит ли при решении серьезных политических вопросов принимать данные постулаты как аксиомы. Энгельс высказался предельно откровенно: «“Справедливость”, “человечность”, “свобода”, “равенство”, “братство”, “независимость” — до сих пор в панславистском манифесте мы не нашли ничего другого, кроме этих более или менее моральных категорий, которые, правда, очень красиво звучат, но в исторических и политических вопросах ровно ничего не доказывают»^[52]. Энгельс ясно дает понять, что славянам не стоит причислять себя к народам «революционным». Он подчеркивал, что «роль, которую масса славян играла после пражского съезда, должна была бы рассеять иллюзии панславистов; они должны были бы понять, что со всеми благими пожеланиями и прекрасными мечтами ничего не поделаешь против железной действительности, что их политика так же мало была когда- либо “политикой революции”, как и политика Французской республики. И тем не менее они еще теперь, в январе 1849 г., преподносят нам те же старые фразы, в содержании которых Западная Европа разочаровалась в результате кровавой контрреволюции!»^[53].

При этом сторонник интернационализма твердо убежден, что «революционные» народы могут — «в интересах цивилизации» — силой оружия навязывать собственную волю народам «контрреволюционным». Как совершенно справедливо заметил Николай Ульянов, «историческими народами были для них те, которые преуспевали в смысле материального процветания и на его основе создали крепкую государственность и культуру Они — носители прогресса, хозяева истории. Им позволено устранять со своего пути народы отсталые, забирать их земли, богатства и самих уничтожать»^[54].

Энгельс при этом даже иронизирует над Бакуниным по поводу убеждений последнего: «И бросит ли Бакунин американцам упрек в “завоевательной войне”, которая, хотя и наносит сильный удар его теории, опирающейся на “справедливость и человечность”, велась, тем не менее, исключительно в интересах цивилизации? И что за беда, если богатая Калифорния вырвана из рук ленивых мексиканцев, которые ничего не сумели с ней сделать? И что плохого, если энергичные янки быстрой разработкой тамошних золотых россыпей умножат средства обращения, в короткое время сконцентрируют в наиболее подходящих местах тихоокеанского побережья густое население и обширную торговлю, создадут большие города, откроют пароходное сообщение, проведут железную дорогу от Нью-Йорка до Сан-Франциско, впервые действительно откроют Тихий океан для цивилизации и третий раз в истории дадут новое направление миро- войторговле? Конечно, “независимость” некоторогочислакалифор- нийских и техасских испанцев может при этом пострадать; “справедливость” и другие моральные принципы, может быть, кое-где будут нарушены; но какое значение имеет это по сравнению с такими всемирно-историческими фактами?»^[55].

B своем анализе Ульянов блестяще подметил отношение Маркса и Энгельса к франко-прусской войне. Вожди мирового пролетариата, едко замечаетУльянов, «решительно одергиваютпростакаЛибкнехта, когда тот честно, по социал-демократическому уставу, вздумал обличать свое правительство и чинить неприятности Бисмарку ...Энгельс в восторге от мощного патриотического подъема всех слоев немецкого населения, единодушно поддерживающего свое правительство, и освящает этот порыв, как здоровое национальное чувство, потому что Германия, по его мнению, боролась за свое национальное существование. Французы же — отпетые шовинисты, как буржуа, так и пролетарии, как бонапартисты, так и социалисты»^[56].

Интересны в этой связи рассуждения Энгельса по поводу права народов на собственную историю. Он фактически отказывает в нем австрийским славянам, чехам и словакам: «Народы, которые никогда не имели своей собственной истории, которые с моментадостижения ими первой, самой низшей ступени цивилизации уже подпали под чужеземную власть или лишь при помощи чужеземного ярма были насильственно подняты на первую ступень цивилизации, нежизнеспособны и никогда не смогут обрести какую-либо самостоятельность. ...Чехи, к которым мы причисляем также моравов и словаков, хотя они и отличаются по языку и истории, никогда не имели своей истории. Co времен Карла Великого Богемия прикована к Германии»^[57].

A причину такого отказа народам в праве на историю Энгельс откровенно называет в той же публикации на страницах «Новой Рейнской газеты». Так, он писал: «Германия и Венгрия немогут дать отрезать себя отАдриатического моря по “географическим и коммерческим соображениям”, которые, правда, не являются препятствием для фантазии Бакунина, но, тем не менее, существуют и представля- ютдля Германии и Венгрии такой же жизненный вопрос, как, например, для Польши берег Балтийского моря отДанцигадо Риги. Атам, где речь идет о существовании, о свободном развитии всех ресурсов больших наций, там сентиментальная заботливость о некотором количестве разбросанных в разных местах немцев или славян не играет никакой роли!»^[58].

И дальше следует рассуждение уже не классика интернационализма, а скорее — представителя германского генштаба. Энгельс с негодованием восклицает: «Поистине, положение немцев и мадьяр было бы весьма приятным, если бы австрийским славянам помогли добиться своих так называемых “прав”! Между Силезией и Австрией вклинилось бы независимое богемско-моравское государство; Австрия и Штирия были бы отрезаны “южнославянской республикой” отсвое- го естественного выхода к Адриатическому и Средиземному морям; восточная часть Германии была бы искромсана, как обглоданный крысами хлеб! И все это в благодарность за то, что немцы дали себе труд цивилизовать упрямых чехов и словенцев, ввести у них торговлю и промышленность, более или менее сносное земледелие и куль- туру!»^[59].

По мнению Энгельса, именно немцы дали возможность славянам подняться на историческую сцену. Он подчеркивал, что «в эпоху, когда вообще в Европе крупные монархии стали “исторической необходимостью”, немцы и мадьяры соединили все эти маленькие, хилые и бессильные национальности в одно большое государство^[60] и тем самым сделали их способными принять участие в историческом развитии, которому они, предоставленные сами себе, остались бы совершенно чужды! Конечно, при этом дело не обходится без того, чтобы не растоптали несколько нежных национальных цветков. Ho без насилия и неумолимой беспощадности ничто в истории не делается, и если бы Александр, Цезарь и Наполеон отличались таким же мягкосердечием, к которому ныне апеллируют панслависты в интересах своих ослабевших клиентов, что стало бы тогда с историей! И чем персы, кельты и жители Священной Римской империи германской нации хуже чехов, огулинцев и сережан?»^[61]. И затем Энгельс с возмущением обрушивается на депутатов Славянского съезда в Праге: «И вот теперь являются панслависты и требуют, чтобы мы “освободили” этих полугерманизированных славян, чтобы мы уничтожили централизацию, которая навязывается этим славянам всеми их материальными интересами!»^{[62] [63]}.

Очевидно, что Энгельс ничуть не сомневается в том, что славяне — враги прогресса и революции. B следующем номере «Новой Рейнской газеты» он писал: «Но в то время как французы, немцы, итальянцы, поляки, мадьяры подняли знамя революции, славяне, как один человек, выступили под знаменем контрреволюции^ьъ. Впереди шли южные славяне, которые уже давно отстаивали свои контрреволюционные сепаратистские поползновения против мадьяр; далее чехи, а за ними русские, вооруженные и готовые появиться в решительный момент на поле сражения»^[64].

Энгельс констатировал, что «революция 1848 года заставила все европейские народы высказаться за или против нее. B течение одного месяца все народы, созревшие для революции, совершили революцию, все не созревшие для революции народы объединились против революции. B тот момент надлежало распутать хаос народов Восточной Европы. Вопрос был в том, какая нация возьмет на себя здесь революционную инициативу, какая нация разовьет наибольшую революционную энергию и тем обеспечит свое будущее. Славяне остались безгласными...»^[65].

И дальше. «Мы повторяем: так называемые демократы из австрийских славян — либо негодяи, либо фантазеры, а фантазеров, которые среди своего народа не находят почвы для ввезенных из-за границы идей, постоянно водили за нос негодяи. Ha славянском съезде в Праге фантазеры взяли верх»^[66].

Энгельс грозит славянам суровой местью: «За перспективу своей жалкой “национальной самостоятельности” они предали демократию и революцию австрийской монархии, этому “центру”, “который служит систематическому проведению деспотизма в сердце Европы”, как говорит сам Бакунин... За это трусливое, подлое предательство революции мы когда-нибудь еще жестоко отомстим славянам»^[67].

A вот поляки, заявляет Энгельс, вовсе не страдают недугом панславизма. И за это классик возводит их на пьедестал^[68], как пример для подражания всем остальным славянским народам: «Совсем не так вели себя поляки! Угнетаемые, порабощаемые, разоряемые в продолжение восьмидесяти лет, они всегда становились на сторону революции и провозглашали неразрывную связь между революционизированием Польши и ее независимостью. ...Поляки участвовали во всех революциях и революционных войнах, не считаясь с тем, приходилось ли им сражаться против немцев, против славян, против мадьяр или даже против поляков. Поляки — единственная славянская нация, чуждая всяким панславистским вожделениям. Ho они имеют для этого достаточно причин: их угнетают главным образом свои же собственные так называемые славянские братья, и ненависть к русским у поляков даже сильнее — и с полным правом, — чем ненависть к немцам. Ho именно потому, что освобождение Польши неразрывно связано с революцией, потому, что слова “поляк” и “революционер” стали синонимами, полякам обеспечены симпатии всей Европы и восстановление их национальности, в то время как чехам, хорватам и русским обеспечены ненависть всей Европы и кровавая революционная война всего Запада против них»^[69].

И дальше. Энгельс делает вполне точный вывод: «Таким образом, панславистские интересы прямо противоречат восстановлению Польши, ибо Польша без Еалиции, Польша, не простирающаяся от Балтийского моря до Карпат, это — не Польша»^[70].

Ho главный упрек, который Энгельс адресует «панславистам» заключается в том, что «у всех панславистов национальность, т.е. фантастическая общеславянская национальность, стоит выше революции. Панслависты согласны примкнуть к революции при условии, чтобы им разрешено было объединить в самостоятельные славянские государства всех славян без исключения, не считаясь с насущнейшими материальными потребностями. ...Ho революция не позволяет ставить себе никаких условий. Приходится либо быть революционером и принимать последствия революции, каковы бы они ни были, либо броситься в объятия контрреволюции»^[71].

И тут уже не до интернационализма! Энгельс писал: «На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности. Мы знаем теперь, где сконцентрированы враги революции: в России и в славянских областях Австрии; и никакие фразы и указания на неопределенное демократическое будущее этих стран не помешают нам относиться к нашим врагам, как к врагам. ...Если революционный панславизм ...будет отрекаться от революции всюду, где дело коснется фантастической славянской национальности, то и мы будем знать, что нам делать. ...Борьба, “беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть” со славянством, предающим революцию, борьба науничтожение и беспощадный терроризм — не в интересах Еермании, а в интересах революции!»^[72].

Следует заметить, что и Маркс и Энгельс всячески пропагандировали «революционность» Польши и ее стремление к «независимости»^[73]. Карл Маркс произнес специальную речь на польском митинге

в Кембридж-холле, в Лондоне. Он посвятил свое выступление четвертой годовщине восстания 1863-1864 годов. Организаторами митинга выступили Генеральный Совет Интернационала и лондонская секция Объединения польской эмиграции.

Основной лейтмотив речи — независимая Польша станет своеобразным заградительным барьером между Россией и Европой. Маркс подчеркивал, что «для Европы существует только одна альтернатива: либо возглавляемое московитами азиатское варварство обрушится, как лавина, на ее голову, либо она должна восстановить Польшу, оградив себя таким образом отАзии двадцатью миллионами героев, чтобы выиграть время для завершения своего социального преобразования»^[74].

И главная причина подобного отношения к Польше, как к санитарному кордону, это — тревога по поводу растущей экспансии России. Маркс подчеркивал, что «неизменной остается политика России. Ee методы, ее тактика, ее приемы могут изменяться, но путеводная звезда этой политики — мировое господство, остается неизменной. Только изворотливое правительство, господствующее над массами варваров, может в настоящее время замышлять подобные планы. ...Польша является важнейшим орудием осуществления русских притязаний на мировое господство, но она вместе с тем остается непреодолимым препятствием до тех пор, пока поляк, утомленный бесконечными изменами Европы, не превратится в страшный бич в руках московита»^[75].

B словах Маркса вполне отчетливо прослеживаются определенные геополитические устремления и забота о национальных интересах Еермании. Маркс немало обеспокоен военными успехами России: «Ее завоевательная политика в Азии сопровождается непрерывными успехами. ...Так называемая англо-французская война против

России отдала в руки последней горные крепости Кавказа, господство на Черном море и морские права, которые Екатерина II, Павел и Александр I тщетно пытались вырвать у Англии. Железные дороги объединяют и концентрируют ее широко рассеянные силы. Ee материальные ресурсы в конгрессовой Польше, которая образует ее укрепленный лагерь в Европе, неимоверно увеличились. Укрепления Варшавы, Модлина, Ивангорода—пунктов,избранныхНаполеономІ, — господствуют над всем течением Вислы и представляют грозный плацдарм для нападения на север, запад и юг. Панславистская пропаганда прогрессирует шаг за шагом по мере ослабления Австрии и Турции»^[76].

Парадоксально, но негативное отношение Маркса к России^[77] остается даже тогда, когда он переходит от клеймения «завоевательной» политики русского государства к оценке такого важного события в русской истории, как отмена крепостного права. Освобождение крестьян, убежден Маркс, вовсе не означает приобщение России к «цивилизованным» народам. По мнению Маркса, освобождение крестьян «создало широкие возможности для вербовки в свою армию, подорвало общинную собственность русских крестьян, разъединило их и укрепило их веру в царя-батюшку. Оно не очистило их от азиатского варварства, ибо цивилизация создается веками»^[78].

Анализ работ Маркса и Энгельса приводит к выводу, что главная причина «контрреволюционности» (а также — реакционности и антипрогрессивности) русских заключается вовсе не в их отношении к учению марксизма или теории социальной революции^[79]. Главная причина яростной критики со стороны классиков — «завоевательная» политика России, а точнее — последовательное отстаивание собственных национальных интересов. И даже отмена крепостного права, опередившая, кстати, уничтожение рабства в Соединенных Штатах, не меняет отношение Маркса к русскому государству. B его глазах Россия по-прежнему остается «варварской» страной.

Показательна в этом смысле и статья Маркса, напечатанная в газете «Нью-Йорк Дэйли Трибюн» 14 июня 1853 года. Особую ярость классика вызывает возможность обретения Россией новых территорий. Маркс возмущенно писал: «Добрые намерения России по отношению к Турции! Уже Петр I помышлял возвыситься на развалинах Турции. Екатерина убеждала Австрию и уговаривала Францию принять участие в предполагавшемся разделе Турции и основании в Константинополе греческой империи во главе с ее внуком (.Константином — В.Б.), которому в расчете на такой исход дела дали соответствующее образование и даже соответствующее имя. Более умеренный Николай требует всего лишь признания его исключительным покровителем Турции. Человечество помнит, что Россия была покровительницей Польши, покровительницей Крыма, покровительницей Курляндии, покровительницей Грузии, Мингрелии, черкесских и кавказских племен. И вот теперь она в роли покровительницы Турции!»^[80]. Возмущение Маркса становится особенно понятным, когда он с бухгалтерской щепетильностью и, предположу, с некоторой долей зависти, начинает подсчитывать, как расширились pyc- ские границы со времен Петра Великого. B направлении Берлина и Дрездена они продвинулись на 700 миль. Приблизительно 500 миль — к Константинополю. Примерно 630 миль в направлении Стокгольма. И больше всего — около тысячи миль — к Тегерану.

И дальше Маркс подводит итог: «Приобретения, сделанные Россией за счет Швеции, охватывают большую территорию, чем оставшаяся часть этого королевства; в Польше ее приобретения почти равняются всей Австрийской империи; в Европейской Турции они превышают размеры Пруссии (без рейнских владений); в Азиатской Турции они так же велики, как вся собственно германская территория; в Персии они по своим размерам не уступаютАнглии; в Татарии их протяженность равна Европейской Турции, Греции, Италии и Испании, вместе взятым. Территориальные приобретения, сделанные Россией за последние шестьдесятлет, в своей совокупности равняются — по размерам и по значению — всей той империи, которой Россия обладала до этого в Европе»^[81].

Рассуждения классиков интернационализма и вождей мирового пролетариата по поводу геополитических реалий приводят к необходимости завершить изложение данного параграфа следующим риторическим вопросом из статьи Николая Ульянова: «Не напоминает ли эта бредовая мысль о Священной Социалистической Империи Еерманской Нации, в которую не внидет ни один народ-унтерменш, знакомый нам образ Третьего Рейха?»^[82].

Выводы:

Проведенный анализ позволил сформулировать следующие основные положения:

L Государственно-правовая идеология западноевропейского марксизма оказала определяющее влияние на формирование государственно-правовой идеологии левого авторитаризма в России.

2. B значительной степени этому способствовало рассмотрение права и государства в качестве элементов надстройки, что и предопределило взгляд на право как идеологию. Этому же способствовало формирование классового сознания, определение права как воли господствующего класса.

3. Диктатуру Маркс и Энгельс рассматривали как одно из главных условий построения нового общества. Субъектом диктатуры предполагался пролетариат.

4. Интернациональная составляющая марксизма по своей сути оказалась направлена против крупных и успешных на международной арене национальных государств. Прежде всего — Российской империи.

5. B ходе анализа работ Маркса и Энгельса установлено, что в случае столкновения геополитических реалий и ключевых постулатов собственной теории классики рекомендовали руководствоваться требованиями реальной политики.

42

«Иправят в ней не Романовы, а Карамазовы. Бесы правят» M. Горький «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой» В.И. Ленин