О ДУХОВНЫХ ОСНОВАХ СОЛИДАРИЗМА

Никакое политическое движение не может исчерпываться только политической программой, ибо программы меняются в зависимости от политических ситуаций внешнего и внутреннего характера. Если

220

движение имеет свое политическое лицо, это значит, что в осно­ву его положены некие основные принципы, служащие вехами и указывающие направление и цели этого движения.

Но идеи и идеалы не висят в воздухе. Они вытекают из некоего общего мироощущения, которое может принимать социально-полити­ческую окраску, но которое само по себе выходит за рамки полити­ки или даже социальности. В основе идеологии всегда лежит некое «кредо», некий символ веры, который далеко не всегда получает свое достаточно четкое выражение в идеологии, но является питающим источником всякой идеологии.

Это мироощущение (первичная интуиция бытия) не обязательно находит свое непосредственное выражение в мировоззрении, которое может остаться недостроенным. Мироощущение есть живая потен­ция мировоззрения, и мировоззрение есть развернутое мироощуще­ние, одетое в броню современной философской культуры. Идеология может строиться фактически и без явно сформулированного мировоз­зрения, но обязательно на основе мироощущения. Однако в наш ра­ционалистический век голое мироощущение, не оформленное в миро­воззрение, вряд ли выдержит экзамен критического разума и вряд ли способно быть твердым фундаментом идеологии. Поэтому идеология без мировоззрения останется ущербной.

Однако, хотя идеология вытекает из мировоззрения, все же центр тяжести для социально-политического движения лежит именно в идеологии (то есть социальной философии, включая сюда учение об общественном идеале). Мировоззрение же должно здесь играть ] роль необходимого питающего фона, без которого идеология иссяка­ет и теряет свою жизненность. Идеология есть как бы социально зна­чимый продукт мировоззрения, причем политическое движение, по | смыслу своего бытия, естественно, больше всего заинтересовано имен­но в этом продукте. Поэтому-то единство идеологии является залогом единства движения. В области же мировоззрения (имеется в виду раз­вернутая его форма — философская система) социально-политическое движение должно допускать большую эластичность, чем в области идеологии. Мировоззрение всегда более субъективно, чем идеология,

221 ибо идеология по своему смыслу является достоянием групповым, мировоззрение же — прежде всего достоянием личности.

Но все это, полагаем, отнюдь не освобождает идеологию солида­ризма (с ее ведущими идеями — братством и служением) от необхо­димости опереться на основу целостного мировоззрения. Каждый мо­жет иметь свою философию. Но представлять движение в области философии может только определенное мировоззрение, наиболее гар­монически примиряющее запросы ума с императивом воли и стоящее на высоте современной философской культуры.

Но всякое мировоззрение, как мы указывали, вытекает из еще бо­лее глубинного источника — из мироощущения, из первичной интуи­ции бытия, которое в мировоззрении проецируется на плоскость отвле­ченной мысли, увязывается с современным состоянием частных наук и вливается в русло определенной философской традиции, обновляя ее новыми философскими синтезами.

Эти общие положения применимы, естественно, и к солидаризму. Солидаризм в ближайшем смысле есть социально-политическая идео­логия, видящая в факторах солидарности главную силу общественного развития и сочетающая стремление к свободе и к социальной справед­ливости в идеях братства и служения. Только в свете этих ведущих идей получают свой смысл и свое место все отдельные элементы и ас­пекты идеологии солидаризма и его социально-политической програм­мы. Не атомизирующий общество индивидуализм, лежащий в основе последовательного социализма (нацистского или марксистского образ­ца), но персонализм, утверждающий самоценность личности и призы­вающий в то же время личность к служению сверхличным (в том числе, но не исключительно — общественным) ценностям, является главным стержнем социальной философии солидаризма.

Этика солидаризма персоналистична. Но персоналистская этика, утверждая относительную автономность этики, признает конечную зависимость этики от высшей религиозной инстанции. Ибо личность ценится в персонализме в ее служении сверхличным ценностям, то есть как образ и подобие Творца.

222 Для солидаризма такой высшей инстанцией является христиан­ское учение, заветы христианской культуры. Из этого, конечно, не следует, что из христианства можно вывести как следствие только со-лидаризм, подобно тому как из общей посылки можно получить ряд частных выводов.

Дикие нападки неумеренных клерикалов на тему о том, что со-лидаризм претендует «заменить» собою христианство, отпадают по очень простой причине: если солидаризм основывается на христиан­стве, то этим самым он сознает свою зависимость от христианства.

Тезис о христианстве как высшей основе солидаризма вызывает, однако, возражения нередко и в среде самих солидаристов. При этом выдвигаются два основных возражения: христианство-де «конфессио­нально», в то время как учение, претендующее, по замыслу, быть уни­версальным, должно стоять вне конфессиональных рамок. А приме­нительно к России (второй аргумент, вытекающий как следствие из первого) «христианский солидаризм» оказался бы неприемлемым для национальных меньшинств, исповедующих иную веру.

Эти возражения были бы неопровержимы, если бы христианство навязывалось извне (силой или «моральным» давлением). Но всякое на­силие вообще и в делах веры особенно противоречит духу христианства, принятие которого предполагает свободу духа. Нарушение религиозной свободы, имевшее место в государствах, именовавших себя христиан­скими, было антихристианским делом, хотя они и прикрывались христи­анскими лозунгами. Истинный христианин должен бороться только с язычеством (и то в плане религиозном - духовно, а не силой), под которым следует понимать обожествление земных, относительных цен­ностей, а не только формальное идолопоклонство. Магометанство же и иудаизм являются, с христианской точки зрения, менее полными и иска­женными формами религиозного сознания, в которых, однако, содер­жится первый завет христианства: почитание Бога-Отца как Высшего Начала. Снижение роли Христа в магометанстве и отрицание Его в иудаизме делают эти религии неприемлемыми для христианства, но не кладут между ними непроходимой пропасти.

Что же касается буддизма, то буддийская этика милосердия и жа­лости призывает христианина к еще более христиански терпимому отношению к буддизму, чем к магометанству или иудаизму. Перед лицом смертельной опасности или религиозных преследований хрис­тианин, иудей, магометанин и буддист всегда будут чувствовать себя ближе друг к другу и будут лучше понимать друг друга, чем в наше

223

время, когда религиозные преследования стали реальностью, чему можно найти немало убедительнейших примеров в жизни.

Помимо того, солидаризм вовсе не собирается делать правосла­вие государственной религией, ибо, говоря в плане юридическом, все религии, поскольку они не проповедуют человеконенавистническую мораль, должны быть равны перед лицом закона.

Но как конкретная жизнь не исчерпывается соблюдением или на­рушением юридических норм, так и вопрос о религиозном или безре­лигиозном основании солидаризма выходит за рамки чисто юри­дического понимания вопроса.

Солидаризм — за терпимость (в том числе, религиозную), но он против равнодушия к истине, которое столь часто скрывается под мас­кой терпимости. А идея терпимости (в ее чистой, не «соглашательской» сущности) — христианского происхождения. Ссылки на религиозный фанатизм не могут поколебать истинности этого положения, ибо гото­вый прибегнуть к насилию фанатизм есть искажение христианского духа. Вообще, в рассуждениях о христианстве слишком многие совер­шают ошибку, на которую столь блестяще указал в свое время Соловьев в докладе «Об упадке средневекового миросозерцания», а именно на смешение христианства с клерикализмом, церкви мистической и земных ее воплощений, зараженных земными слабостями и пороками человека*.

Средневековое миросозерцание с его воинствующим клерикализ­мом неприемлемо ни с точки зрения подлинного христианства, ни с точки зрения психологии современного человека, и не возврата к новому средневековью желает солидаризм.

Лица, отрицающие христианство как основу солидаризма, стоят обыкновенно на позитивистской платформе, считая, что именно пози­тивизм является философской подоплекой демократии, в то время как идеализм порождал на практике «авторитарный» строй.

Оставим в стороне вопрос о теоретической слабости позитивизма: его непродуманную гносеологию, его механистические методы и ряд других вторичных его постулатов, преодоленных современной философской куль­турой. Для нас важно, что в своей практической проекции позитивизм не может дать удовлетворяющего разум и совесть ответа на вопрос о конеч­ном смысле жизни по той простой причине, что он считает неразреши­мыми и бессмысленными вопросы о конечных причинах и целях. Иначе говоря, позитивизм означает на практике торжество секуляризма.

* См: Соловьев B.C. Сочинения в 2-х тт. М., 1988. Т. 2. С. 339-350.

224

Земное благо — индивида или общества — и утилитарно понятая польза являются здесь главными мотивами поведения.

Говорить о служении позитивист может, лишь принеся в жертву последовательность. Религию последовательный позитивист должен сводить только к ее моральному содержанию, а это последнее — к по­льзе и земному благу, то есть к утилитаризму, хотя бы и «просвещен­ного» типа. Позитивизму легко быть «терпимым» к религии именно потому, что сам он - безрелигиозен, и понятия добра и зла для него мо­гут быть лишь условными обозначениями для «истинной пользы» или «истинного вреда», причем предикат «истинности» здесь тоже условен, ибо само понятие «истинности» молчаливо заменяется прагматическим понятием «теоретической пользы» (пользы для науки).

Эвдемонизм и утилитаризм являются последним словом позити­визма в области этики. Нравственные же понятия более высокого по­рядка будут для него лишь «фразеологией» возвышенного стиля (в та­ком качестве позитивист готов допустить и мораль, и религию). Следовательно, последним смыслом солидарности будет здесь общес­твенная польза — вполне благонравное и не вызывающее возраже­ний, но по существу ничего не говорящее сочетание понятий. Ибо по­льза, по смыслу слова, есть понятие относительное, получающее свой конечный смысл от того, в каком отношении оно употребляется, то есть по отношению к некоему Абсолюту (или принимаемому за тако­вое). А «что же есть относительное, как не то, что относится к Абсо­лютному» (Владимир Соловьев)*.

Таким образом, последовательному позитивисту не уйти от во­проса, имеет ли он в виду моральную пользу или обслужива­ние потребностей и прихотей индивида и общества, которое долж­но пониматься как простая сумма индивидов. Для последовательно­го позитивиста-солидариста братство и служение будут только слова­ми, прикрывающими собой ту же общественную пользу, пустоту понятия которого мы только что показали. И сам солидаризм при этом превратился бы в весьма расплывчатую идею и лишился бы па­фоса служения Богу через соборное служение человечеству и служе­ния человечеству — через служение нации, в котором заключается подлинный смысл его бытия. Нетрудно предвидеть, что такой солида­ризм потерял бы свою духовную монолитность и, вероятно, привел бы в конце концов к идеологическим и политическим расколам, так как он

* Там же. Т. 1. С. 441-442.

225

уклонялся бы от решения вопросов, без ответа на которые ни целостный разум, ни цельная совесть не могут примириться с собой. Гонясь за мнимой всеобъемлемостью, солидаризм схватил бы пустоту.

Движение, которое идет бороться со злом ради построения ново­го, нравственно полноценного общественного порядка под знаком творческой идеи нашего будущего, должно иметь свое собственное идеологическое лицо, а не только сумму благонравных постулатов. Солидаризм стремится к синтезу, а не к безличному «нашим и ва­шим». Он должен иметь свое «кредо», а не общее место, он должен быть проникнут идейно-революционным пафосом. Эволюция же в сторону позитивизма неизбежно приведет солидаризм к идеологи­ческой стерилизации.

Солидаризм должен иметь свою определенную культурную гене­алогию, а не ставить на одну доску Чернышевского с Достоевским. В этом отношении солидаризму нечего стыдиться, что он, может быть, невольно продолжает традиции культурного славянофильства: идея целостного знания Киреевского и идея соборности Хомяко­ва* еще ждут своего социально значимого раскрытия. Преклоня­ясь перед моральной чистотой Чернышевского, мы должны всячес­ки отмежевываться от его мировоззрения, представляющего собой догматизированные перепевы западного материализма и атеизма.

Мы не можем принять политической программы славянофиль­ства, представляющей собой смесь утопии с реакционным консерва­тизмом. Но тем менее мы можем принять идеологию наших за­падников — материализм или позитивизм, которые означают фило­софскую реакцию. Зато мы должны стремиться синтезировать фило­софию и историософию славянофильства с истинно демократически­ми стремлениями на Западе. Владимир Соловьев первый указал на возможность такого синтеза, хотя его теократическая утопия для нас неприемлема.

Одним словом, если в области политической борьбы нужно соче­тать непримиримость с эластичностью в вопросах тактики, то в об­ласти идеологии мы должны быть разборчивее и не бояться иметь

По мнению И.В. Киреевского, односторонне рассудочному западному че­ловеку противостоит человек русской культуры, носитель целостного сознания. Подробнее см.: Русская философия. Словарь. М., 1995. С. 224-225; об идее соборности у Хомякова см. прим. 3 к статье «Солидаризм как социальное мировоззрение».

226

свое индивидуальное лицо. Мы видим опасность, скорее, в обратной крайности: в политическом доктринерстве при крайне неразборчивой «всеприемлемости» в области мировоззрения и идеологии.

Более углубленный анализ мог бы показать, что российскому солидаризму свойственны черты, непосредственно связанные с особен­ностями православной формы христианства. Не случайно, например, идея соборности, социальной проекцией которой является солидар­ность, была сформулирована Хомяковым и не получила развития в католической мысли, хотя к ней весьма близко подошел Моллер. Однако социально-политическому движению нет необходимости под­черкивать свою конфессиональность. Слишком подчеркнутый конфессионализм грозит выразиться в нетерпимость к инаковерующим и инакомыслящим.

Стопроцентная конфессиональность необходима в богословии, но не обязательна в философии, тем менее — в социальной философии. С другой стороны, полный отрыв от конфессиональности грозит выра­зиться в холодный и абстрактный деизм, признание только идеи Бога, от чего лишь один шаг до атеизма. Поэтому, сознавая укорененность христианской морали в христианской мистике, ибо вне мистики всякая религия вырождается в холодное морализирование, солидаризм под­черкивает именно моральную сторону христианства, где между като­личеством, протестантством и православием есть различия, но нет не­примиримых расхождений. Ибо, повторяю, солидаризм есть светское учение, хотя и вырастающее непосредственно из религиозных корней.

Смешение границ Божьего и кесарева идет на пользу кесарю. По­этому солидаризм — за разграничение духовной и светской сфер, но он против отрыва светской культуры от культуры духа. Поэтому же солидаризм за отделение церкви от государства, но — за призна­ние духовного водительства церкви в области высших нравственных вопросов.

Умолчание о христианстве или одно «положительное» отношение к христианству может быть иногда оправдано тактическими соображениями, но в нашей идеологии не место подобным умолчаниям и > полупризнаниям, мы должны не подлаживаться под атеистические , или агностические предрассудки, порожденные в свое время уже изжитым теперь заблуждением о несовместимости науки и религии, а| иметь мужество поднять наше идеологическое забрало.

Открытым исповеданием христианства как своего духовного корня и новоутверждением идеализма мы, может быть, оттолкнем от

227 себя многих, зараженных предрассудками нашего века (вернее, пере­житками прошлого века, ибо современная философская культура пре­одолевает материализм и атеизм), но, наверное, привлечем на свою сторону еще большее число людей, ищущих христианского миро­понимания.

Это отнюдь не будет значить, что для позитивистов у нас нет места, ибо мы — за терпимость. Но идти в бой под знаменем позити­визма — значит обречь себя на идеологическое поражение.

Равнодушие к морали и религии не может дать сил и пафоса для борьбы с религией зла. И говорить об общественной пользе в дни, когда «дьявол явился без маски в мир», когда последняя страшная борьба идет за человеческие души, значит махать картонным мечом, вместо того чтобы выковывать мощное идейное оружие для борьбы с мировым злом, свившим себе осиное гнездо на просторах нашей многострадальной Родины.