<<
>>

Тайна под покрывалом.

Оставим пока этот вопрос—все ли можно видеть даже самым раздругим зрением или не все.

Читаем дальше. Шпет противопоставляет Блока, который не выдержал, сорвался, перестал вглядыва­ться в действительность («ре-волюция»—перевора­чивание, срыв покровов) и стал—возможно, ототча- яния, от ужаса — всматриваться в «белый венчик из роз» где-то за вьюгой,

И за вьюгой невидим.

Словом, Блок сорвался. Надо было еще и еще вглядываться в то что видно. Срыв допустим от не­терпения, спровоцированного общей истерией (1907 г., «Незнакомка» — тогда он не захотел сры­вать покровы). «После этого Блок был обречен. Блок — искупительная жертва нашего преступного любопытства, потому что все толкали его и всё у нас побуждало егоктому, чтобы приоткрыть завесу, сов­лечь веющие древними поверьями упругие шелка, заглянуть за то, что прежде было для него внешнею, но и достаточною реальностью» (367).

Запомним это — «достаточною реальностью», вот это Шпет только что сказал.

Блоку он противопоставляет Андрея Белого, «Видение Андрея Белого — другое видение: внеш­него, настоящего, действительного» (там же).

Опять запомним это: «внешнее = настоящее = = действительное». He надо сдергивать покрывало, сдергивать кожу с живого, у живого с содранной ко­жей не больше «сущностности», чем у живого без содранной кожи. Отрицательную часть, гневную, возмущенную часть Шпета мы безусловно пони­маем, он ужален, как змеей, тем сдергиванием, раз­облачением, что видел за последние пять или боль­ше, лет, шокирован, убит. Кричит об этом. He может молчать.

Ho праведный гнев дает ли человеку вдруг ясное зрение?

Читаем меньше чем через две страницы:

«В раскрытые врата храма (в стихотворении Ан­дрея Белого, который с хорошей стороны противопо­ставляется Блоку) перед всеми очами (характерное настаивание на видимости, видности того, что дейст­вительно) трепещет ткань божественного покрова. B этом его, Пана (Христа) слово, и весь он — в этом слове. Это слово — Всё, вся действительность. (Всё — подчеркнуто Шпетом, и повторено: вся дей­ствительность.) Ничего — помимо этого, никакого реального „внутри”. Bce действительное — во-вне, внутри — только идеальное» (369), т. e., в плохом смысле ens rationis, как он говорил выше, пустое «ни­что» (364), и там тоже подчеркнуто было — «ни­что». Здесь, в только что прочитанном, о «покрове», сказано — «всё», и подчеркнуто; там, об «идее», ко­торую зря ищут, копаясь где-то под видимым, сказа­но и снова подчеркнуто, «ничто».

Помним; и читаем это последнее место снова. Зо­вет вглядеться. Вглядимся! B слове Бога, в его внеш­нем, в его покрове — вся действительность, «ниче­го — помимо этого». Я ничего не добавляю, не при­думываю. Я делаю то, что мне велит Шпет: вглядываться, не поднимая покрова. Я читаю: «ниче­го — помимо этого». Прямая правда этих слов, все равно, думал о ней или нет Шпет, меня убеждает, не­посредственно, бесспорно. «Ничего — помимо это­го», помимо всего, а чем говорит Шпет, помимо по­крова, Пана, Христа, видения, помимо всего, — ни­чего. Ничто. Оно не «что», его видеть нельзя. Ho только в ослеплении и безрассудной самоуверенно­сти кто-нибудь окажет: «А, никакого ничто нет». Мы знаем не книжным знанием, которое нас утешает, а опытом жути, ужаса, что Ничто—в каком-то смысле есть.

Что вы можете об этом сказать?

После этого я прошу вас на следующий раз вду­маться в прямо следующие слова Шпета:

«Слово — не обман, не символ только, слово — действительность, вся без остатка действительность есть слово [...] Новый реализм должен взглянуть на природу, как на знак» (369).

Шпет Г. Г. зовет нас увидеть: «Слово — не обман, не символ только, слово — действительность, вся без остатка действительность есть слово, к нам обращен­ное, нами уже слышимое, ждущее вашего, философы, уразумения [...]» (369). Т. e. всё, что ни открыто чело­веку, целый мир, — говорит, осмыслен, ждет чего-то от человека. Это вовсе не мистика. Знакомый мне ста­рый человек, не учившийся поэт, всю жизнь прорабо­тавший руками, говорил мне, что когда он проходил по обычной полупригородной улице, с кое-какими де­ревьями и садиком вдоль нее, ему казалось, что все во­круг и эти деревья, сами неподвижные и не имея язы­ка, обращаются к нему, просят слова, значит, им есть что сказать через человека, в них есть смысл.

«Об всем этом и говорит трепетание покрова» (там же). Как блестяще сказала Люда[96] прошлый

раз: весь «покров», т. e. вся «внешняя форма» мира—это покров, по которому расходится трепета­ние, как рябь на воде, и «нет ничего тайного, что не стало бы явным»: что бы в каких бы глубинах ни про­исходило, мы о том знаем, до нас то через волны до­ходит, — не надо рыть, «взрывая, возмутишь клю­чи», говорит ценимый Шпетом Тютчев, — вгля­дывайтесь только, вслушивайтесь, не будьте невегласы, не слепните, не глохните в псевдофило­софии, которая губит все, жизнь, искусство, филосо­фию, будьте настоящими философами, фило-софа­ми, принимающими, понимающими—ведь филосо­фия это принимающее понимание, понимающее принятие всего в его истине; тогда внешнее окажется и внутренним: «Внешность есть знак. Натуралист считал „знак” природою; это был лжереализм; новый реализм должен взглянуть на природу, как на знак» (там же). Т. e. природа, видимое, внешнее — знак сути; суть это ее же, природы, смысл.

Ho на той же странице читаем: «Ничего — поми­мо этого». Это сбивает с толку. Подо всю природу, под смысл, под человеческое существование подсу­нуто, подведено то, что помимо всего этого, ничто, его не уловишь, оно все спутывает. Хотел этого Шпет или не хотел, оно спутало все его такое красивое рас­суждение. «Вся без остатка действительность есть слово» (там же), говорит он, но ничто ведь — ника­кое не слово, и никак мы не можем сказать, что будто бы ничто не «действительно», что оно само по себе, а мы сами по себе, что нам от него не жарко и не холод­но и можно отгородиться, и оно нас, как говорится, «не колышет», что никаких до нас от него не доходит колебаний. He только доходит, но мы словно на вет­ру, на каком-то вселенском ветру, еще чудом не снес­ло; от ничто несет хуже всякого сквозняка, оно вы­ветривает все тепло из мира и каждую минуту готово выветрить жизнь. Ничто подо всё подведено, как подкоп, подо всё; если что-то еще стоит, то чудом. Мы руками, чем можно, загораживаемся от ничто, чтобы его не видеть, мы же неисправимые платони­ки; как говорит Андре Глюксман, и когда нас ведут в лагерь, в газовую камеру, на расстрел, мы все еще твердим себе, что зло не имеет субстанции, — что оно не существует, что тут что-то не так, что, может быть, другой и погибнет, HO мы-то не погибнем; или что-нибудь еще думаем.

Пример действенности ничто. Мы говорили о том, каким способом мы определяем, «то самое» на­писано на листе бумаги или не «то самое». Когда пи­шущий, скажем, журналист в газете,—но надо брать не всякого журналиста, а честного; хотя возьмем лю­бого. «Что-то вы не то написали»; «что-то ты, Вася, не то пишешь». Человека, действительно, развезло, он пошел что-то о чувствах, или о честности, или с покаяниями, или с восторгом каким-то, словом, «не то». И если расстроенный журналист скажет, редак­тору, «ну не выходит у меня; покажите мне образцо­вую статью, чтобы я по ней сделал то, что надо», то редактор скажет, ну и растяпа; такого могут и вы­гнать; т. e. такой меры зависимости никакой уже ре­дактор не потерпит; нет, даже прислуживать и врать надо вдохновенно. Образца именно никакого нет, с которого все журналисты списывают свои статьи, но удивительное единство лица в газете все-таки дости­гается; все, или почти все, всегда, или почти всегда, пишут «то». «А, ну, то, что надо», говорит редактор, меря работу своего подчиненного опять какой мер­кой? A бог его знает какой; конечно, указания нача­льства; но ведь на самом деле бойкий, хороший жур­налист, наоборот, сам чаще даетуказания начальст­ву, чем начальство ему, он как-то умеет бежать впереди прогресса, угадывать, унюхивать; вот есть у него хватка; это начальство уже удивится и скажет: «Хорошо, хорошо, ловко это у вас получилось; да­вайте». He то что статья, а ни строка, ни одно слово не проскользнет, не пройдя через несколько глаз, кото­рые все его выверяют, «то», или «не то». Первый глаз самого журналиста; потом он прочтет то, что напи­сал, глазами шефа; потом тлгз&мнместного началь­ства; потом глазами большого начальства; потом глазами читателя, сначала интеллигентного, потом тупого, потом черносотенного, потом иностранно­го, — что скажут иностранцы. Как посвященные в тайну, опытные журналисты отличаются от всех других тем, что они умеют ввернуть то безошибоч­ное слово и так, что оно «пойдет». A всем другим ска­жут: ваш материал не пойдет. «Почему?» Вотдля ре­дактора тоска! Как тут объяснить? Hy ясно же ему, что материал неможет пойти. Если бы можно было объяснить, и растяпа бы понял, так и объяснять ниче­го не надо было бы: сам бы все переделал, исправил, новое написал. Ясно же, что не всему давать ход, что-то в коробку. Из коробки, между прочим, можно было бы много что извлечь: в этих коробках, куда безжалостно выбрасываются пробы новичков, если бы те коробки сохранялись, нашлись бы первые опы­ты, опусы почти всех знаменитостей, ведь когда-то они в первой молодой неопытности шли в разные ре­дакции, где их отвергали, «не то», и они от расстрой­ства начинали писать рассказы и романы.

Что тут происходит, в этом отсеве «того» от «не того»? Разное, конечно; играинтересов, психологии. Ho за счет чего возможна всякая игра, где тот про­стор для игры? Простор, лопускаюшут игру, — пус­тота ничто; игра идет в ничто; человек стоит тут в ме­сте, где он агент ничто. Выбирая то, человек отбра­сывает не то в ничто, которое он знает что оно есть; человек тогда место разделения, где он делит на то, бытие, и ничто, не то. Самая крупная игра челове­ка — игра с бытием и ничто, отправить в ничто или извлечь из ничто в бытие. Здесь, в отношениях с бы­тием и ничто, человек достигает самого большого размаха своего существа. Ha каждом шагу, ежемгно- венно он на черте, отделяющей бытие от ничто, и го­ворит «да» и «нет» бытию и небытию.

He всё только форма. Форма есть только у вещи. Вещь есть только в той мере, в какой человек сказал ей «да», или «нет». Ведь без человека вещи нет, толь­ко массы атомов, или кварков, «творога».

Неужели мы такие умные, что догадались, что не все действительность и слово и что есть что-то кро­ме —ничто? Неужели Шпет этого не видит? Конечно видит! Что подо все подложено ничто, которое сли­зывает эпохи и миры, он тем более видит, что живет B начале XX в. «Наша история сейчас — иллюзия. Наша быль — пепел:

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

Революция пожрала вчерашнюю действительность [...] Исторически-действительным и действитель­но-историческим останется лишь то, что не распла­вится в пламени революции, очистительном пламе­ни» (370). Он видит огонь и пепел, страна сгорела на его глазах не в каком-то иносказательном смысле. Выгорело всё, что могло гореть. Что выстояло, то осталось как золото. Что выгорело, туда ему и доро­га. Пусть еще дальше выгорит, чтобы вообще не осталось старого хлама, вплоть до «революции жиз­ни, сознания, плоти и кости» (371). Хлам одинако­вый — христианство и социализм (370, 372). Всё прочь, останется действительное.

Ho: «Ничего — помимо этого» (действительно­сти). Мы уже слыхали: ничего — помимо действите­льности. Т. e.: никогда не останется, к сожалению, только действительное, снова будет смесь из бытия и небытия, снова и всегда обязательно под все бытие будет подведено под корень ничто. He было тогда необходимости в очистительном революционном пламени. И без всякого пламени, вернее всякого пла­мени Ничто слизывает ежечасно, ежеминутно свою добычу. Надежды Шпета зря? И зря он делегирует свой страх перед тем, что после всех очистительных огней явится опять Ничто, Блоку? Будто бы только Блоку в наказание за то, что в «Двенадцати» он при­поднял завесу, привиделось «холодное ничто» (373)? Все-таки напрасно Шпет думает, что «ни­что» —«нами гипостазированное, наше старое ниги­листическое». Оно не «наше», оно просто — есть: «кроме» действительности, «помимо» нее.

Шпет думает, что «ничто» — иллюзия, наша дур­ная нигилистическая привычка и согласен с очисти­тельным огнем, который выжжет и иллюзии. Тогда, на расчищенном месте, мы дойдем, может быть, на- конецдо «софийности» (376), до узрения внутренней формы во внешней форме, до подлинной «культу­ры», до нашего собственного Возрождения (378). До той полноты, когда внешнее сдвинется вместе с внут­ренним. Мынаэтодолжнысказать: проблемаксожа- лению не в этом. Bce это вопросы техники, художест­ва, слова, узрения сущности. Bce это вторые вопро­сы. Первый вопрос—вопрос бытия и ничто. Шпет OT него отшатывается, делегирует свой ужас перед Ни­что Блоку, и Блока же за это заглядывание в бездну винит как за срывание покрывала, которое не надо срывать. Ho Ничто не скрыто, оно не внутри, оно не под покрывалом. Оно в обнимку с Бытием, так что расслаивать приходится на свой страх и риск каждый раз. Бытие и Ничто, и стояние человека перед Бытием и Ничто, и Да и Нет человека бытию и ничто—рань­ше вещей, в начале вещей, а не под покрывалом. Скрыты покрывалом они не сами по себе, а только для испуганного глаза, который бездны Ничто ви­деть не хочет.

Что — неправ был Шпет в том, что он говорил о художнике, с которого начинается философ, о том, что не надо срывать покрывало с вещей?[97]

Прав. Ho то была первая правда, добытая в легкой борьбе против пошлых представлений. Увлекшись той борьбой, Шпет не услышал того, что сам сказал: «[...] Слово — Всё, вся действительность. Ничего — помимо этого» (369). He заметил, что во «всем» скво­зит Ничто. Сам сказал — и не заметил, что сказал. После этого ему неудастся разглядеть слово в его су­ществе.

Первое определение слова, с которого начинает­ся часть II «Эстетических фрагментов» — а до этого мы всё читали I часть — оказывается явно недоста­точным. Вотэто определение слова: «Комплекс чув­ственных дат (!), не только воспринимаемых, но и претендующих на то, чтобы быть понятыми, т. e. связанных со смыслом или значением» (380). Это слово невозможно отличить от крика животных, в котором тоже «чувственные даты» и «значение». He учтено, что человеческого слова нет без основы мол­чания, т. e. что человеческое слово только то, которо- томогло не быть, где молчание прервано. He учтено, что и молчание, без «чувственных дат», может гово­рить. He учтено, что значение слову не обязательно, потому что слово не служит никакому предмету: «есть звуки — значенье темно иль ничтожно»; что слово делает словом не значение, а значимость. C та­ким определением слова, взятым из дисциплины лингвистики, т. e. с продуктом технического абстра­гирования, Шпет будет обречен тоже на технику. Когда научная техническая лингвистика сменит свои установки, а она их неудержимо меняет, вы­кладки Шпета, увы, что называется, «устареют». Уже и сейчас мы только угадываем за выкладками Шпета лингвистическую проблематику его времени. Мы можем ее реконструировать. Ho не обязаны это делать. Она безвозвратно ушла в прошлое, как узор в калейдоскопе.

B нашей заботе, внутренней форме, мы, однако, настолько заблудились, настолько нуждаемся, что будем жадно прислушиваться ко всему, что Шпет об этом скажет. Стараясь расшифровать его термины.

Шпет рассматривает «языковую эмпирическую форму», с одной стороны, и «принципиальный иде­альный смысл», с другой. «Принципиальный иде­альный смысл» вещи—это, собственно, сама вещь и есть, но уже схваченная нами. Как схваченная? Прин­ципиально,т. е.посуществу,имЭеяльно,т. е.невсво- их каких попало подробностях, а в идее.

И вот: ведь никаких ниточек от «языковой эмпи­рической формы» к «принципиальному идеальному смыслу» не протянуто. Я стою перед прилавком и молчу. Я гляжу на мыло, знаю, что оно называется «мыло», и все равно молчу. Оттого, что я вижу мыло и знаю, что оно называется «мыло», еще не значит, что я скажу: «мыло». Я просто спокойно стою, молчу и смотрю. Никто меня за язык не тянет. Это значит: связь между словом и вещью произвольна. Она зави­сит от воли, моей, интенции. Вдруг я сказал: «мыло» (предположим, продавщице, чтобы она дала). A мог бы не сказать. Я завязал связь, которая могла, конеч­но, быть, но которой до меня не было. Как я ее завя­зал? Что-нибудь прибавил к тому, что было? Слово я не придумал, вещь не создал. Мой замысел—купить мыло—только в связи слова и вещи, я их связал,амог бы не связать. Где мой замысел? Он имеет себе свое выражение? Нет, не имеет: он заимствует выражение «мыло» и вещь, мыло, готовыми, и приводит их в со­ответствие, соотносит. Шпет называет это соотнесе­ние «внутренней формой». Шпет говорит, что «при­цепляете я» тут (400) к Гумбольдту.[98] Мы помним: в разделе «Внутренняя форма» Гумбольдт говорил, что в слове схватывается не просто вещь, ее можно видеть по-разному, а вещь, как мы ее видим, т. e. включенная в отношение к нам. Внутренняя фор­ма—это мое поставление слова в отношение к вещи. Шпет упрекает Гумбольдта в не совсем ясном изло­жении, но это вот во всяком случае вычитывает: что в отличие от внешней формы и в противоположность ей характер языков состоит «в особом способе соеди­нения мысли со звуками» (in der Art der Verbindung des Gedankenmitden ЬаШеп).Тутже Шпетделаетого- ворку, к которой мы уже давно готовы: «В общем, все же заимствую у Гумбольдта только термин, а смысл влагаю свой» (409).

Внутренняя форма — внутренняя потому, что она не бывает вне: вне оказывается уже внешняя фор­ма, пусть даже идея (мы помним, что по Шпету и «идея» видна, и она «внешняя»), вещи, или внешняя форма слова. Внутренняя форма как отношение сло­ва к вещи, мной вводимое, — внутренняя одновре­менно и для слова, и для вещи: в том и в другой схва­чено из всего потенциального богатства то, что «схвачено» (410), слова и вещи как схваченных в их сути и в их связи.

Вообще говоря, мы должны были бы спросить Шпета: а как с его прежним утверждением, что нет ничего внутреннего без внешнего? Когда мы у него это прочитали, мы возразили ему: когда журналист, выбрасывая черновики, говорит «не то», «не то», а потом, наконец: «то», он явно сверяет написанное с «тем», что очень даже существует без внешнего, — ведь он может так никогда и не добиться до «того», и «то» так навсегда и останется не увиденным. И если добьется и напишет «то», все равно «то» увидит не само по себе, а через написанное. «To», с которым, невидимым, художник каждый раз сопоставляет свое видимое создание, пока не успокоится, Плотин называл внутренней формой. Шпет как будто бы услышал наше возражение. Bo всяком случае, те­перь, когда он вплотную перешел ко внутренней и внешней формам, он едва ли уже скажет, что нет ни­какой внутренней формы без внешней. Полемиче­ский тезис, что все настоящее — внешнее, видимое, сделал свое дело, опроверглюбителей разоблачать и срывать покровы, и теперь может уходить.

Кроме того, и мы, когда делали Шпету это возра­жение, —что «то», с которым художник сверяет свое «это», никак к внешнему не может быть выведено, — делали его как полувозражение, потому что понима­ли, что раз можно говорить «то», «не то», то значит каким-то способом «то» можно видеть, — другим зрением, тем самым, о котором и Шпет нам напом­нил. Это значит: хотя Шпет этого пока еще не сказал, противопоставление внутренней и внешней формы у него не может быть абсолютным. Внутренняя форма, никакого себе выражения не имеющая, тоже как-то видна, невидимо видна. Это очень усложняет дело, но ничего не поделаешь. Внутреннее хотя и неви­димо, но все-таки как-то видимо, и в награду за трудность видения оно, если его увидеть, открывает такие богатства, какие простое видение никогда не откроет.

Пример Шпета: «воздушный океан». Словом «воздушный океан» я схватил отношение между этим выражением и атмосферой. Я «взял» атмосферу в том аспекте, что по ней можно «плавать» на «воз­душных кораблях». Без изменения слов и атмосферы внутренняя форма изменится в лермонтовских стро­ках: «На воздушном океане без руля и без ветрил тихо плавают в тумане хоры стройные светил». Что внутренняя форма, способ схватывания отношения, изменилась — мы чувствуем; что именно случи­лось —сказать гораздо труднее, потому что нам при­открывается как раз то другое, поэтическое, а за ним просвечивает философское, видение, которое за свою трудность награждает богатством, трудно вме- стимым. Мы словно проваливаемся в тот воздушный океан, сами тонем в нем, начинаем ощущать, как по нему летают не чадные лайнеры, а хоры дивные све­тил. Приоткрывается «сфера величайшей, напря­женнейшей, огненной жизни слова», и дальше — больше. «Мелькание, перебегание света, теней и бле­ска» (412). Как говорится, видимо-невидимо: какраз когда становится совсем невидимо, делается очень много видимо.«[...] Каскад огней всех цветов и ярко­сти» (там же). Мы теряемся, мы видим, что видим, но вот сказать не удается. «Всякая симплифицирующая генетическая теория символов — ужимка обезьяны перед фейерверком» (там же). Объяснения запазды­вают, катастрофически. Только успевай смотреть, следить за игрой символов.

Любуйся ими и молчи!

<< | >>
Источник: Бибихин В. В.. Внутренняя форма слова. 2008

Еще по теме Тайна под покрывалом.:

  1. 2.1. ТАЙНА ВУЛКАНА, ТАЙНА МЯТЕЖА
  2. Профессиональная тайна
  3. Незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (ст. 301 УК РФ)
  4. Государственная тайна
  5. 5.7. Банковская тайна
  6. «1. Коммерческая тайна
  7. Концептуально-логическая модель юридического понятия «тайна»
  8. Банковая тайна.
  9. ТАЙНА ОРИОНА
  10. ТАЙНА ШУМЕРА
  11. ТАЙНА АССИРИИ
  12. Тайна голосования.
  13. Адвокатская тайна
  14. 4. Тайна личности
  15. ТАЙНА СМОРОДИНОВСКОГО ДОМА
  16. Тайна гробницы Тутанхамона
  17. Статья 10. Неприкосновенность частной жизни. Тайна переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений
  18. Глава 7. Тайна происхождения гуанчей