М. Т. Рюмина.

Марина Тулеухановна Рюмина рассматривает проблему смеха как культурного явления в работе «Тайна смеха, или Эстетика комического» (1998).

Книга начинается подробным обзором теорий комического ХVII — ХХ веков, от наследия Канта до сочинений Н.

Для возникновения комического, по мнению Рюминой, необходи­мы три мотива: противоречия, игры и видимости. Противоречие пони­мается в онтологическом, гегелевском смысле — как ложность, несо­ответствие явления своим субстанциональным основам, ведущее к его саморазрушению. Игра рассматривается как специфическое совмеще­ние реального и условного, где сочетаются удовольствие, свободное самовыражение и разрядка напряжения (Йохан Хейзинга). Видимость в свою очередь есть явление, в котором сущность отображается не адекватно, а искаженно.

Центральным для данной теории является именно понятие види­мости. Собственно комическое определяется как «процесс удвоения видимости и ее уничтожение»¹ . Первая видимость объективна по при­роде и скрывает неадекватность сущности ее проявлению. Вторая видимость субъективна, иллюзорна и основана на попытке скрыть первую, придать себе вид существенного. Поданное наглядно несоот­ветствие между субъективной и объективной видимостью рождает комизм. Нетрудно заметить параллели между концепцией Рюминой и теорией Жан-Поля, с одной стороны (объективный и субъективный

Рюмина М. Т. Тайна смеха, или Эстетика комического. М., 1998. С. 79.

55

контраст), и Гегеля — с другой (саморазрушение и мнимая субстан­циональность). Сочетание этих теорий, по-новому представленное, при­водит к новым выводам. Принцип удвоения видимости объясняет феномены «двойничества», пародии, иллюзорности и т. д. в комиче­ском, а также приводит к оригинальной трактовке исторических типов смеха.

В исторической части работы Рюмина проводит четкое разделение смеха на докультурный, «психофизический смех», связанный с телес­ным комфортом, и культурный смех, или собственно комическое. Пси­хофизический вид смеха она исключает из рассмотрения.

Культурный смех первоначально выступает в виде ритуального явления и представляет собой переходное состояние между жизнью и смертью, своеобразный порог (в духе Виктора Тернера): «Смех явля­ется переходом одной противоположности к другой (жизни — смер­ти), смех — это всегда „между“»¹ . На этом основании вполне логично может быть объяснен обрядовый смех при рождении и на похоронах, запрет смеха и понуждение к нему. Ритуальный смех, по мнению авто­ра, также носит функцию оберега: смех при жертвенном убийстве или убийстве стариков, как это происходило на Сицилии, призван защи­тить убивающих от мести мертвых и от страха смерти, отпугнуть саму смерть. Архаичный ритуал предлагает и другой механизм отпугива­ния зла: обрядовые поношения и ругательства. Близкие по своим функциям к смеху, они сливаются с ним, образуя сплав, именуемый насмешливым смехом. Насмешливый смех, имея широкие возможно­сти воздействия, превратился в оружие социальной коррекции: соб­ственно он породил эстетически значимый комизм, метаморфозы кото­рого в античной и средневековой культуре исследуются в оставшейся части работы.

Особенное внимание Рюмина уделяет средневековой культуре, точ­нее, критике бахтинской концепции народно-смеховой культуры. Здесь исследователь солидаризируется с Алексеем Лосевым, понимавшим карнавальную эстетику позднего Ренессанса и Франсуа Рабле, в част­ности, как вырождение и гибель возрожденческих идеалов: «Это, мы бы сказали, вполне сатанинский смех»². В качестве предшественника Рюминой можно назвать Сергея Аверинцева, отмечавшего утопичность идей Бахтина и их несоответствие христианской культуре³.

В целом можно сказать, что книга Рюминой представляет интерес­ное полемическое произведение; это один из примеров объективной попытки дать стройное объяснение такого противоречивого явления, как комическое.