Л. В. Карасев.

Современный отечественный философ Леонид Владимирович Карасев на рубеже 1980 — 90-х годов в различных отечественных и зарубежных журналах опубликовал ряд очерков, объе­диненных затем в книгу «Философия смеха»² .

История изучения смеха, по мнению Карасева, проходит под знаком Аристотеля — все последующие изыскания повторяют две важнейшие идеи, отмеченные им: во-первых, сущность смеха при всем многообра­зии ее проявлений едина, и, во-вторых, эта сущность состоит в обнару­жении в объекте комического некоей меры зла.

Смех так же, как гнев и ярость, есть реакция на зло, но реакция парадоксальная и противоречивая. То, что должно быть подвергнуто осуждению и отрицанию, в смехе вызывает радость. В подобной неадек­ватности часто усматривается этическая ущербность и несомненная связь со злом, что ярко проявляется, например, в эпоху Средневековья с характерной для нее агеластикой. Однако такой взгляд на смех, по мнению Карасева, будет излишне поверхностным: смех действительно отражает зло, но никогда не является его причиной. К пониманию этого подводит тот факт, что смех — отражение не всего зла, а опре­деленной его меры, той, которая в дефиниции Аристотеля была опреде­лена как «некая безболезненная ошибка». «Безболезненность», без­опасность меры зла подразумевает возможность его преодоления. Смех, отражая зло в своем зеркале, указывает на эту возможность, осознание которой и выражается в радости.

Тем не менее, как показывает элементарный опыт, не всякий смех отображает зло. Таков, например, жизнерадостный беспричинный смех молодого и полного сил человека или безмятежный смех ребенка. Карасев решает проблему, разделяя «смех ума» и «смех плоти»: «Смех ума мы отождествляем со смехом тела, тогда как за этим телесным — формальным смехом нет ничего кроме памяти о витальной энергии, об энтузиазме размножающегося и играющего тела»³ . По сути, функция «смеха плоти» — не более чем выражение радости, в то время как собственно комическое отношение к миру реализуется в «смехе ума».

Достаточно оригинально Карасев решает проблему антитезы сме­ха. Из всех человеческих чувств он останавливается на стыде, рассуж­дая, что оппозиция смеха должна быть не менее парадоксальна и мно­гозначна, чем сам смех. Стыд соответствует этим требованиям: он, как и смех, существует одновременно в телесном и чувственном, этиче-

5 4

¹ Борев Ю. Б. ХХ век в преданиях и анекдотах: В 3 т. Харьков, 1996. Т. 1. С. 6.

² См.: Карасев Л. В. Философия смеха. М., 1996.

3

ском и эстетическом проявлениях; рождается внезапно, подчиняя человека своей воле. Тем не менее отличия смеха и стыда более пока­зательны, чем их сходство: стыд направлен на себя, смех— на друго­го; стыдящийся бессилен, смеющийся самоуверен; пристыженный ищет уединения, насмешник — сосмеяния. Смеющиеся и пристыженные находятся на двух различных полюсах, как в абстрактном, так и в прямом смысле: конкретный человек, над которым смеются, испыты­вает стыд. Смех и стыд предстают, таким образом, двумя полюсами регуляции социальной деятельности: если первый представляет внеш­нее, чаще всего общественное осуждение, то второй подразумевает личное, интимное восприятие вины.

Взаимоотношения смеха и стыда, смеха и зла, тела и ума составля­ют теоретический центр книги Карасева. Привлекая обширный мате­риал и анализируя символику смеха в архаичном обществе, у Фрид­риха Ницше, Виктора Гюго, Умберто Эко, Андрея Платонова и других, автор подтверждает свои выводы.