Присутствие — место схватки, надрыва, поте­рянной полноты, неуловимого богатства, крайней нищеты.

Я, человеческое существо на своем послед­нем дне — это чистое присутствие, оно же — бытие, оно же мысль. Т. e. моя мысль все-таки не «внутрен­няя форма». Флоренский не говорит это таким же об­разом, он говорит о «жизни духа».

У меня тут, однако, опасение, что мы в свою оче­редь слишком спешим, скользя по верхам. Что мы, может быть, еще не дослушали как следует Флорен­ского. Или уже достаточно, все с ним ясно? A что, собственно, ясно? Что мы уже сейчас можем о нем сказать? Или пока еще ничего не можем?

B 1986 г. венгерский журнал Studia slavica hungari- ca (т. 32, № 1—4) напечатал статью Флоренского, вер­нее, возможно, несколько разработок-исследований Флоренского по лингвистике и философии языка, ко­торые он предполагал включить в большой труд «У во­доразделов мысли». Комментарийктексту был сделан Натальей Константиновной Бонецкой, которая была одним из организаторов конференции на тему симво- лологии Флоренского, которая прошла 2 и 3 октября в ИМЛИ. Текст весь носит название «Антиномия язы­ка»; он перепечатан в № 6 «Вопросов языкознания» за прошлый год, с. 88—125,^[14] с большой вступительной статьей Вяч. Bc. Иванова «О лингвистических ис­следованиях П. А. Флоренского».

B самом начале статьи Флоренского читаем: «Словесная природа, как науки, так и философии — это их общее, родоваястихияихжизни.Ноони противоположны и противоречивы B своих устремлениях. Несокрушимым металлом хотела бы отвердеть наука; огненным вихрем, ветром вью­щимся, коловращением, упругим как гиростаты, — явит свою определенность философия» (88) [142]. Т. e. наука сразу нацелена с самого начала на проч­ную неподвижность того, с чем она имеет дело, она иногда насильственно — например, когда усредня­ет, обобщает, схематизирует — останавливает ста­новление, фиксирует текучесть. Философия, нао­борот, по Флоренскому, дает текучему течь, огню духа гореть, вихрю крутиться в дерзновенной на­дежде на то, что само это взогнанное до крайности движение мысли станет себе опорой точно так же, как гиростат из-за огромной скорости вращения приобретает устойчивость оси, и когда держишь в руке механизм, делающий большие обороты, напри­мер электрический рубанок, при повороте его в ре­жиме работы чувствуешь большое сопротивление; при неработающем механизме им легко двигать в любую сторону. Т.

«Охранительная и старческая, в существе своем, наука соперничает с юной и безоглядно зиждущей силой философии. Наука приспособляет к себе, фи­лософия — приспособляется. Ta субъективна, эта объективна. Ту, вопреки заверениям ее адвокатов, занимают лишь ею построенные схемы и фикции; эта, как росток, тянется к свету и воздуху Божиего мира. Ta — искусственна и в искусности своих ими­таций жизни, в своих фарфоровых цветах, железных венках, цементных скалах (домах?), анилиновых красках и государственных конституциях, в услов­ной, но выгодной, посадке всей мысли видит обето­ванную землю своих странствований; эта, напротив, об одном старается: о чистом оке, мир созерцаю­щем» (там же).

Два полюса. Их Флоренский называет наукой и философией. Он тут же поправляется: нет, хотя эти два полюса существуют, они существуют как на­правленности, как бы сами по себе, как ориентиры, тяготения, настоящие наука и философия не распре­деляются по этим полюсам, тяготение к соответству­ющему полюсу — только их стиль, их, так сказать, упаковка, суть оказывается не полюсом в чистом виде, а опять полярной, как если расколоть магнит, то не получим отдельно северного и отдельно южного куска, а два магнита с парой полюсов в каждом. «На­ука, жесткая и непреклонная по замыслу своему, на деле, в историческом своем раскрытии, имеет теку­честь и мягкость. Философия же, подвижно-стреми­тельная и гибкая, — такою хочет быть, — не чужда жесткой и догматической хватки» (89) [143].

Вещи, таким образом, ускользнули от схемы «кристалл-огненный вихрь», и в «груди ученого все-таки бьется живое сердце», и, с другой стороны, философия ощетинивается догматом. Как вы думае­те, что в таком случае делать? Отбросить схему, раз онатолько очень условно, приблизительно описыва­ет вещи? Или начать пристальнее вглядываться в вещи, не выявим ли другую, более отвечающую им схему? Или если вещи ускользают — на то они и вещи, сгусток, клубок сложностей, — надо продол­жать оттачивать схему, как математик оттачивает свой аппарат, не заботясь о том, как и кто и к чему его приложит? Или сделать что-нибудь еще? K чему бы вас тут толкнул ваш темперамент ищущих, исследо­вателей?

Флоренский делает на самом деле очень сложный скачок, двойное или даже тройное сальто, так что за ним трудно уследить. Первый его момент такой: вглядеться в чистую схему, углубиться подобно ма­тематику в формулу. Он пишет: «Философия и наука глубокоразличныпонаправлениюсвоей воли, но в своих осуществлениях они разнятся лишь мерою явленности каждого из обоих направлений (т. e. заме­тим в скобках, стало быть «направление воли» науки и философии в них самих прямо не усматривается, оно реконструируется Флоренским, конструируется им). Как же вникнуть в самые уклоны той и другой? Чтобы понять уклоны их, надлежит рассмотреть не исторические наличности их, а пределы того и другого устремлений» (там же).

Ha этом можно было бы остановиться. «He исто­рические наличности, а пределы» — как бы чистые идеи полюсов, как они предстали Флоренскому, дол­жны быть рассмотрены в самих себе, и их как содер­жания своего сознания надо разобрать, разглядеть за ними их последнюю суть, их существо, вплоть до неизбежного на этом пути вопроса о том, как и поче­му эти полюса присутствуют в сознании, где то их единое, чего они полюса. Это путь феноменологии, как она работает в нашем веке у Гуссерля и Хайдег­гера.