Это антиномия.

He пришлось далеко ходить: в обычном говорении, на каждом шагу мне кажется, что я вкладываю, что называется, «душу» в то, что го­ворю, но вкладываю в то, что по определению «душу» не принимает. Я говорю, так сказать, «впус­тую», потому что телесность слова мою душу отсе­чет, оставит ее в пустоте, и не по моей оплошности, а снеобходимостью, неизбежно: потомучтотело—не душа.

Из того, что мы выше читали у Флоренского о противоречии, мы уже знаем, какой путь он укажет: вверх, прочь из плоскости, где мы уперлись в тупик противоречия. «Однако мы не верим в неопределен­ность (видимо, опечатка в публикации или в рукопи­си: должно быть «непреодолимость») этого проти­воречия: это значит, мы верим в сверхчувственное его преодоление [...] восприятиями иного, чем чувст­венный, порядка. Мы верим и признаем, что не от разговорамы понимаемдругдруга,асилою внутрен­него общения, и что слова способствуют обострению сознания, сознанию уже происшедшего духовного обмена, но не сами по себе производят этот обмен. Мы признаем взаимное понимание и тончайших, ча­сто вполне неожиданных отрогов смысла: но это по­нимание устанавливается на общем фоне уже проис­ходящего духовного соприкосновения» (353—3 54).

Это удивительное решение. B самом деле, если «не от разговора мы понимаем друг друга», можно ведь молча понимать, тонко чувствуя другого, — за­чем же тогда слова? Перед нами вдруг приоткрывает­ся совсем другое понимание языка, чем то, которое мы видели у Флоренского до сих пор. «Духовное со­прикосновение» есть без слов и до всяких слов. Да, это так: присутствие человека значимо, значительно само по себе; говорит и молчанием, много и важно, в нем слышится обещание, или обличение, или одоб­рение, или угроза. Другой человек, молчащий или умолкающий, и наш суд, и наше оправдание; его не­нависть нас губит, его признание нас спасает. Мы с самого начала открыты значащему присутствию другого, захвачены им, — и всегда, хотим или не хо­тим, задеваем другого своим присутствием. Это при­сутствие, на языке философской школы, — не что, а есть, не quid, а quia, не das, а daB, не то ті, а бті. И не так, что в речи совершается размен этого есть на что есть. Наше присутствие — это и есть мы; человек есть чистое присутствие, не наличие чего-то, а само присутствие как открытость всему, целому миру. Наше осуществление—не реализация какой-то или нескольких возможностей, а сохранение себя как ме­ста мира. Что же тогда слово? Оно не сведение quia, чистого есть, чкстотомогу, к есть что, могу что. Че­ловеческое существо открыто по своему существу. Слово тогда служит не для «выражения» «содержа­ния», а для хранения; прежде всего слово — среда, в которой только и может существовать человек как такой. Изначальное присутствие есть главное сооб­щение. Человеческое существо с самого начала, до говорения, значительно, значимо, и слово в своей сути — не размен значимости на частные значения, а среда, в котором чистое присутствие может остава­ться самим собой. Слово — указатель, стрелка, чье присутствие — то же самое, единственно значимое присутствие человеческого существа; чье значе­ние —в указании на открытие всему миру возможно­сти этого присутствия, всегда рискующее редуциро­вать его, ограничить, но и единственное способное помешать это сделать.

Такой путь понимания слова открывается в этом месте, где Флоренский вдруг заговаривает о «духов­ном соприкосновении». Ho Флоренский по нему не идет. Он возвращается к описанию слоев семемы слова, это «целый мир смысла, тут свои пропасти и вершины» (356). «Фонема» (Флоренский, снова в разладе с лингвистикой, называет фонемой звучание слова) — собственно тоже «целый оркестр» (360). «Необходимо говорить о фонеме как о сложной сис­теме звуков даже самой по себе, помимо других эле­ментов слова, являющейся целым музыкальным про­изведением. Независимо от смысла слова, она сама по себе, подобно музыке, настраивает известным об­разом душу» (360).

He нужно думать, что Флоренский здесь впадает в излишний эстетизм. Слово в звуке, тоне, ритме, темпе, метре, как образ, как исторически живущее— не постороннее тело, как дорожный знак, а продол­жение человеческого тела. Слово ближе нам чем ды­хание, чем наше сознание, сознание идет следом за нашим словом; слово, пожалуй, ближе ко мне, чем мое я; я задним числом узнаю себя в своем слове. Это — его звучание.¹¹ A в истории своего значения слово уходит дальше, чем любая письменная исто­рия. Мы ищем камни древних культур и рады, когда отыскали черепок, но каждое из слов, которыми мы говорим, немного измененно звучало раньше, чем были созданы любые исторические памятники, и продолжает звучать сейчас, в самом этом изменении смысла, в наслоении смысла вбирая такие тайны жизни и смысла, только до ближнего слоя которых доходит самый пристальный научный и психологи­ческий разбор. Увидеть слово до дна никогда не уда­ется, оно раньше чем наша способность видеть. Ис­тория любого слова — как история целой культуры. И если миф смутно колеблется в своем смысле, TO слово, сплавленный до одного имени миф — тем бо­лее. «Слово есть миф, зерно мифотворчества, развер­тывающееся во взрослый мифический организм по мере вглядывания в это зерно» (364). Лучше было бы сказать — развертываемый, так велико участие тол­кователя в этом развертывании и так мало запретов ставит слово разным догадкам. Переходы смысла слова сходят в тайну тела и его сращения с умом голо­вокружительнее, чем догадки психоанализа. Фло­ренский берет слово «кипеть». Кипить не только ки­пяток. «Внизу народ на площади кипел» (Пушкин). B сборнике «Пчела» XIV—XV в.: «Кипить ми срьдьце, и лаянья не терпьлю». B «Сказании о Моисее» 1602 г.: «На самой же горе источник кипит кверху», не в смысле горячий, а бьющий, брызжущий кверху. Синайский патерик, XI—XII в.: «Узьрѣ же тъщюю (прежде) ту (бочку) кыпящю вънъ масломь древя- нымь»; кипеть — течь, вытекать. Нил Сорский, устав: «Кипит из сердца присно сладость». Палея толковая XV в.: «Ходихом на землю кипящую медом и млеком». Протопоп Аввакум, Книга толкований и нравоучений: «Я отселѣ вижу в вас: гной и червие в душахвашихкипят». СочинениесерединыХѴІІІ ве­ка «О Астраханском бунте и о выезде с реки Дону бунтовщика и разбойника Стеньки Разина»: «Во градѣ же кипяше брань острѣишая и лютѣишая, бия- хуся бо со обоих странъ крепко и проливашеся члчес- кая кровь аки река». Из сборника «Памятники дипло­матических сношений Московского государства с немецким орденом в Пруссии под 1519 г.»: «А хотя князи Бронзвитцкие валку (польск. валка война) и бой учинили, что отовселе к ним збираются воины зане вся Германия бранью кипит». A в другом месте: «Папа уразумѣлъ великого князя силу и правую и вѣрную мысль, коею мыслью кипит христовѣрно, а на невѣрных на татар свирепует».^[12] Это в русском: кипеть, вытекать, подскакивать (брызгать) вверх, изобиловать, кипеть страстью. To же слово в санск­рите: ЩЧ (kup), ^4lc1 быть в возбуждении, гне­ваться, спорить, потрясать, бешенствовать. B латин­ском то же слово [cupio]: сильно желать, жаждать, стремиться, томиться, томиться любовью. B немец­ком: hiipfen, скакать, подпрыгивать—т. e. вышло на­ружу только то значение, которое в русском «на [...] горе источник кипит кверху». Ho не только; в другой форме того же слова: hoffen, этимологически — вскакивать, нотеперь—надеяться. Промежуточным звеном этого перехода можно считать verhoffen, в южнонемецком это — остолбенеть, оторопеть, а о звере — насторожиться, т. e. вскочив, напряженно застыть, как бы чего-то ожидая (ср. «стойка», «де­лать стойку»); от «ожидания» в таком смысле — пе­реход к «надеяться». Этого у Флоренского нет. Дуга смысла крутая, неожиданная и открывающая тем­ную бездну: возбуждаться — закипать — вскаки­вать — брызгать — жаждать — напряженно засты­вать — ожидать — надеяться. Между «течь» и «воз­буждаться», возможно, такой же переход, как в слове «течка». Между «желать» (в лат. cupio) и «надеять­ся» (в нем. hoffen), по-видимому, такая же связь, как между «ждать» и «жаждать».

Так почти каждое слово, если бы только у каждо­го слова мы знали историю и родство. Ho и когда не знаем, слово манит, уводит за собой, заставляет дога­дываться. Следовать за кривыми его смысла нам редко хватает смелости; мы отшатываемся, как пе- редчем-то сырым, первобытным, заветным. Логика переходов смысла всегда неожиданна для наших привычек мысли, но почему-то всегда неотразимо убедительна,—так, что мы никогда не можем по-на­стоящему назвать древнюю связь понятий «преодо­ленной на современном уровне познания», «недале­кой», «наивной». Мощь даже не мифа, а чего-то еще более древнего спрессована в слове.

«Итак, — кончает свой экскурс Флоренский, — если оставить в стороне боковые ветви, то генеало­гия семемы кипяток такова: скакун, прыгун кипяток получает значение кипуна, т. e. бьющего вверх клю­ча; затем—всякого изобильного отделения; затем— бурления воды от парообразования; затем — воды горячей, вара; наконец — человека, находящегося в движении и потому внутренне неспокойного, торо­пящегося, вспыльчивого, горячего: „что за кипяток”, „не человек — кипяток”» (368).

Мы взяли немного иные примеры, увидели эту «генеалогию» чуть по-другому; между «скакать, вскакивать» и «надеяться» у нас наметились ка­кие-то еще новые разряды смысла. Ho так и должно быть. Флоренский: «Семема (так Флоренский, мы помним, называет «внутреннюю форму») приобре­тает чрезвычайную подвижность, и можно быть уве­ренным, распространение ее пойдет далее и далее, наращивая на изначальной симфонии звуков, на фо­ническом ядре слова все новые и новые семантиче­ские к о н ц e p т ы» (там же). «Говоря слово кипяток, мы обращаемся с целым снопом понятий и образов; но и разнообразные, они вяжутся в одно целое» (363) «Оставаясь старым, оно (слово) приобретает новую функцию, и нам радостно узнавать в новом старое и в старом открывать новое; на языке дельцов это можно было бы назвать удовлетворенным чувством эконо­мии» (368—369). Слово экономно как каждый узел живого организма, как старается, подражая эконо­мии живого организма, быть экономным — и очень далеко отстает — конструктор машины.

«Итак, слово и неподвижно, устойчиво и, наобо­рот, неопределенно, безгранично, зыблемо, хотя, и зыблясь, оно не оттягивает места своего ядра. Неви­димые нити могут протягиваться между словами там, где при грубом учете их значений не может быть никакой связи; от слова тянутся нежные, но цепкие щупальцы, схватывающиеся с таковыми же других слов, и тогда реальности, недоступные школьной речи, оказываются захваченными этою крепкою се­тью из почти незримых нитей» (369).

МыдочиталиэтототрывокП. А. Флоренского— «Строение слова» — до конца с ощущением, что мы спускаемся по лестнице и ступеньки не хватает. Что-то словно выпало из хода мысли, и непохоже, что будетдосказано в продолжении, потомучто Фло­ренский уже перешел к другому. Что мы хотели бы услышать и не слышим?

Отрывок начинался словами: «В употребления слово антиномично сопрягает в себе монументаль­ность и восприимчивость» (348). «Монументальна», т. e. имеет черты «монумента», неизменного памят­ника, внешняя форма слова. B своей «душе» слово восприимчиво к «постоянному рождению», к «самой жизни духа», вбирает ее в себя. He до беспредельной свободы. «Семема» «кипения» скована дугой смыс­ла, из которой не выйдешь. Сама по себеубедителъ- наямощъ перехода «кипеть—скакать—возбуждать­ся—жаждать», энергия этого смыслового жеста не позволяет смыслу размываться, хранит слово, как ге­ниальное произведение неведомо как хранит себя, заставляет себя воспроизводить и именно в прежнем виде, без добавлений, сокращений и изменений. Се­рые, рыхлые тексты можно дописывать, сокращать, потом выбрасывать, они не долгожители. Гениаль­ные — нельзя. Мощью, именно непостижимой сы­рой бездонностью, зарытого в нем хода смысла слово сковано в цельность так, что его трудно расшатать; расшатываемые придуманные слова — однодневки, они давно забыты; язык состоит из слов—шедевров. Вотэто слово: слово. Слыть, слух, слава — этотузел смысла завязан так крепко, что он хранит сам себя.

He обязательно каждый должен видеть, в чем до­стоинство слова, как не обязательно, чтобы люди, ко­торые говорят «Данте», «Шекспир», «Толстой», их сами читали; но их слава держится тем, что при про­верке оказывается, что все так. Когда бы, в какое бы слово ни заглядывал эксперт — филолог, поэт, писа­тель — он поражается бездне богатства; как никто из присматривавшихся к Данте не усомнился в нем, так и никто из вглядывавшихся в слово.

Можно назвать это богатство слова «внутренней формой». Ho какое отношение она имеет ко мне, как говорит Флоренский, к «именно моей духовной по­требности, и притом не вообще моей, а в этот, единст­венный в мировой истории раз» (348). При чем тут я? Я, пожалуй, прямо наоборот тому, что говорит Фло­ренский, внешнюю форму слова могу изменить, про­петь, прошептать, продекламировать, проглотить, но с узлом внутренней формы поделать ничего не могу, даже понять его не могу, он только угадывает­ся как туманная громада, а устроен не так, как мой привычный слабый образ мысли. [...]

Отрывок Флоренского, который мы читали про­шлый раз, под заглавием «Строение слова», начи­нался словами: «В употреблении слово антиномично сопрягает в себе монументальность и восприимчи­вость» (343). Монументальная, т. e. имеет черты «монумента», устойчивого памятника, внешняя форма слова. B своей «душе», т. e. в своем значении, или, как говорит Флоренский, в своей «семеме»... — не нужно привыкать к такому словоупотреблению, чтобы лингвисты не стали над нами смеяться, ведь еще потребуется долгое время, когда они поймут, что смеяться нужно и можно над ними, как мы смеемся над древними этимологиями, как capra — carpa: во­обще самоуверенность ученого, располагающего разработанным методом и отточенным инструмен­тарием, находится в дополнительном отношении к тому насмешливому пренебрежению, с каким на этого оснащенного манипулятора терминами будет

смотреть другой, в будущем. Сомнение мысли, кото­рое кажется потерянностью, — наоборот, находится в дополнительном отношении к тому признанию, C каким сомнения и искания именно как сомнения и ис­кания будут приняты другой мыслью, которая благо­дарна всякому, кто помогал ей проторить дорогу в нехоженом, необжитом хаосе.—Ho почему Флорен­ский взял такое слово, «семема»? He потому ли, что Флоренский не хочет быть чистым мыслителем, OH еще и то, что называлось в древности полимат, он го­ворит на языках наук, многих, по его размаху—всех наук, переходит, так сказать, на язык наук, дает слово научному дискурсу. При этом он хочет быть и фило­софом, даже прежде всего философом.