Кроме этого, образами смерти, по-ментальности верующих, являлись призраки, живущие в замках.

В ХХ веке человечество, живущее уже в другой культуре, культуре внутренней исповеди и вины, изобрело в своем сознании несколько образов смерти. Так, до середины ХХ века символами дьявольщины и смерти стали скрещенные кости человека и его черепа: их использовали для наведения страха каппелевцы в России и фашисты (СС) в Г ермании.

Пролетарские красные знамена и, вообще, слово "красный" стали для западного человека пугалом, символом смерти. По менталитету западного человека, считалось, что "красные" ради претворения в жизнь своих идей пойдут на самые крайние меры: убийства, пытки, захваты и расстрелы за­ложников. Внутри самой СССР символами смерти являлись понятия: "ежо­вы рукавицы", сталинская система ГУЛагов, сталинско-бериевская система кнута и пряника, черные "воронки" - машины. В Г ермании того же времени (1933-45 гг.) символами смерти являлись карательные органы СС, СД, гес­тапо. С августа 1945 года человечество познало ужасы атомной бомбарди­ровки. Отсюда, с того времени образами, символами смерти становятся про­фили атомной и нейтронной бомб, рисунок атомного "гриба", знаки радио­активного заражения. С 80 годов 20 века у демонстрантов антиракетного движения Запада появляются вновь символы смерти Средневековья: белые, облученные, радионированные кости, скелет человека на черном фоне. После трагедий Хиросимы и Нагасаки человечество поняло, что оно стоит на поро­ге самоуничтожения, если разум не возобладает над чувствами и амбициями политиков и военных. Мы, конечно, хотели бы, чтобы человечество забыло и больше не знало бы всех символов смерти, порожденных болезнями (СПИД, рак и т.д.), оружиями массового поражения, террористами в масках, идеоло­гическими различиями стран и политиков.

Но историю человечества невозможно остановить. Невозможно оста­новить и смену поколений. Невозможно остановить старение и смерть лю­дей. Отсюда ясно, что в человеческом сознании всегда будут присутствовать как и образы жизни (т.е. солнце, голубое небо, мать и ребенок), так и образы смерти. Но пусть тогда человечество знает лишь поэтические, облегченные образы Танатоса, как это дано в эпосе в образе прекрасной девушки, уводя­щей людей в спокойный мир иной, а не такие страшные образы, "как мерт­вые с косами, стоящие" у изголовья больных людей.

У адыгов горевестник на время, пока он нес печальную весть, стано­вился сам образом, носителем, символом смерти. И потому не всякий желал нести печальную ношу горевестника. И лишь старшие назначали такого. И у адыгов, и у абазин по их мусульманскому менталитету на левом плече чело­века постоянно сидит ангел Смерти - Иблис, на правом - Ангел Жизни, т.е. слева как бы идет смерть, а справа - жизнь. Таким образом, символы смерти вписаны в социум, определяют поведение людей. Они претендуют на роль регулятивов, суггестии и т.д. Существуют естественно сложившиеся об­разы смерти. Они порождены фобиями перед лицом природных катаклиз­мов.

Символы смерти являются активными источниками, феноменами ментальности. Даже если угроза смерти давно миновала, образы смерти ос­таются как реликты сознания. Так, у адыгов до нас дошла инвектива: "Емы- нэм уихь", т.е. "чтобы тебя чума забрала". А последняя представлялась в ви­де чудовища - носителя смерти. Естественные образы смерти органически вписаны в быт, в язык и культуру этносов.

Люди часто боятся произносить их имена, полагая, что тем самым они вызовут их вредоносное внимание к себе. Так, черкешенки часто в суеверном страхе говорят: "а дыдыт. .. жыумыІэ абы и цІэр.. сомэхъашэ", т.е. не говори его имя, боюсь. Образы смерти подчас сковывали волю человека, парализо- вывали мысли и дела, заставляли трепетать души, направляли поток созна­ния и мышления в нужном для идеологов направлении. Т.е. ими как фети­шами манипулировали действиями масс. Творцы искусственных образов смерти тем самым достигали своей цели: подчиняли себе полностью людей, вырабатывали также, может быть, даже помимо их воли, идею вселенского бога, а также идеи неясных, полуосознанных, "рассыпчатых" образов смерти в виде темных, всемогущих запредельных сил, похожих в какой-то степени на детские "страшилки". Образы смерти наиболее активно, навязчиво пре­следуют людей во время войн, тяжелых болезней, безнадежной ситуации (т.е. в состоянии богооставленности, по Бердяеву), а также - после отрица­тельного нравственного поступка, т.е. укоры и суд совести жестоки после нравственного падения. Задача человечества состоит в том, чтобы сознатель­но прояснить ситуации и освободиться от темных искусственных, навязан­ных идеологами образов смерти.

В последние годы в науке велик интерес и к феномену социаль­ной смерти. Человечество и в прошлом знало эту форму смерти. В древ­ности она проявлялась как изгнание человека из рода за несоблюдение запретов рода. Изгнанный из рода становился живым мертвецом, он был ничейный: "свой - чужой", он был вне защиты рода, и за его жизнь род не отвечал. Любой человек мог его убить, схватить, продать в рабст­во. Рабство - это состояние униженного положения; это тоже форма жи­вой смерти. Открытое презрение свободнорожденных, жизнь, зависящая от игры желаний патрона, низводили рабов до положения внешних предметов, декора, обстановки богатых и свободных. Но и над свобод­ными тоже висел дамоклов меч остракизма, суда черепков. Подвергну­тый остракизму (или ссылке императором) тоже был вне защиты своих законов, вне физической защиты родных стен, т.е. он становился своего рода живым мертвецом, так как был уже оторван от культуры и цивилизации родного полиса. Живыми мертвецами также становились пленные. Жизнь и простых, и почетных пленников становилась невыно­симой. Потеряв свободу, они "теряли" и свое лицо, и свое достоинство.

Но среди свободных и благородных тоже были живые мертвецы. Это обесчещенные. В феодальной среде честь имени, честь дамы ставились вы­ше жизни.

Капитализм породил отчуждение. Появились толпы одиноких людей. А одиночество (добровольное или недобровольное) есть тоже неполная жизнь, своего рода вид живой смерти. Рыночные отношения порождают массы безработных. Безысходность, бездействие и выкинутость из произ­водства и общества низводят их до положения живых мертвецов, особенно, если они опускаются до клошаров, бездомных бомжей. В народе их часто называют бичами (т.е. "бывший интеллигентный человек").

XX век - век 2-х мировых войн. Война порождает новые формы жи­вой смерти: это трусость на войне (а по народной поговорке, трус умирает не единожды), а также психические болезни - синдромы войн. Люди, вышед­шие из тяжелых войн, должны лечиться обществом. Война порождает эмиг­рацию, т.е. своего рода новую форму социальной смерти, так как люди тяже­ло переносят чужую сторону. По словам современного писателя Василия Ак­сёнова. "Эмиграция тяжёлый, чудовищный опыт, и я не советую его пробо­вать... Эмиграция сродни собственным похоронам. (Общая газета № 25, 1998 с. 15).

Чудовищные тоталитарные системы с их опытами медикаментозного вмешательства в психику людей породили своего рода отряды зомбирован­ных людей, идеологически слепых роботов дела. Все они были живыми мертвецами. Но и среди элиты, номенклатуры, тоже случались казусы: боль­ной генсек Брежнев, некоторые писатели и поэты физически жили, но соци­ально были уже безнадежно мертвы. Это случилось с ними потому, что поя­вился разрыв между их словами и действительностью. Такие люди физиче­ски пережили себя, свое имя, свои идеи. Они становились смешными и опас­ными людьми, как Рыцарь Печального Образа. Дон-Кихоты своего времени часто одни остаются на сцене театра истории, когда их время уже ушло. По­этому прав народ, когда говорит: "И средь живых есть мертвее мертвых", "и средь мертвых есть живые". И потому абазины говорят: "Не дай бог мне жи­вым умереть", или "Не дай бог мне умереть позже своей смерти". И, наконец, народное сознание выделяет людей "душевно слепых", "сердцем незрячих" и ограниченных людей, обывателей, для которых даже умерший родной чело­век - ничто, и он умер для него раз и навсегда, безнадежно, без возврата в памяти. И таких "сердцем слепых" людей народное сознание сводит к кате­гории социально мертвых. В наше трудное время важно и нужно остаться душевно зрячим. И это не в последнюю очередь зависит от культуры: куль­туры чувств и воспитания, культуры общения и т.д. В наше время нечасто, но иногда в день смерти человека произносят высокие слова ("хъуэхъу" - по- черкесски). В прошлом по случаю смерти знатного человека соверша­лись ристалища и пиршества. Древние мудро не отделяли жизнь от смерти. Жизнь для них превосходила смерть. И сейчас мы говорим: жизнь выше смерти, да рассеется тьма!

Рассмотрев ментальность через лики смерти во временном формаци­онно-цивилизационном измерении, мы пришли к некоторым выводам. Чело­век древнего и античного миров больше заботился о своём теле, о её сохра­нении в целостности, веря, что душа обязательно вернется к нему. Это объ­ясняет высокую степень искусства культуры (=мастерства) бальзамирования у древних египтян. Сохранение тела важно и для китайцев. Это важно для исполнения сыновнего долга.

Древние греки и римляне заботились больше об успокоении души умерших. От них идёт понятие "доблестная смерть" и гражданский запрет суицида как недозволяемого полисом явления. Полис владел не только спо­собностями человека, но как бы его телом и смертью.

Ранняя средневековая фобия смерти сменяется идеей христианского спасения избранных. Менталитет средневекового человека становился через глубокую религиозно-художественную рефлексию над смертью. Осмысле­ние этого феномена в то время было настолько глубоким, что образы, лики, символы смерти, имеющие хождение и в ХХ веке, уходят своими корнями в Средневековье. Традиционные общества, где основной хозяйственной еди­ницей были и есть общины, которые в сонном оцепенении и спокойствии прожили и живут тысячелетия, имеют свою разработанную культуру смерти и расставания. Здесь умерший как бы уезжает, расплатившись со всеми, вер­нув ещё раз свои долги. Смерть здесь подчёркивает традиционные взаимные обязательства между общинниками, оживляет циклически ментальные осно­вания бытия.

Писателей, т.е. наиболее совестливых людей ХХ века, потрясли 2 ми­ровые войны. Миллионные жертвы, бесчеловечные формы ведения войн, цинизм политиков, толкающих людей на бойни, охота Разума Рода Челове­ческого за жизнью отдельного человечка приводит к надлому, неврозу и пси­хозу у людей, к смещению психики, к необходимости катарсиса для всех: и победителей, и побежденных. Но и в этих страшных условиях находятся лю­ди, которые контролируют, держат свою судьбу, вопросы собственной жизни и смерти в своих руках. "И за ними будущее", - говорим себе, обобщая Ре­марка. Менталитет человека, его жизненное кредо, его установки, его куль­тура наиболее выпукло проявляются перед лицом смерти, в моменты наи­высшего экзистенциального напряжения. Герои ХХ века не прячутся от вы­зовов времени, от судьбы. ХХ век - век больших скоростей, век ускоренного темпа жизни людей. Наши отцы (а мы ещё больше) подстраиваются под этот бег жизни, стремясь за короткий срок познать все стороны и радости бытия. Наши современники, видя физическую и социальную смерть, не могут ос­таться равнодушными: они поневоле выдают свою сущность, свои понятия чести и достоинства, свои эмоции, т.е. свою духовность, свой менталитет, свои ценностные установки. Здесь смерть и её близость вызывает на очную ставку совесть, т.е. смерть является феноменом духа, т.е. ментальности.

Рассматривая смерть в структуре мифо-эпического сознания, т.е. соз­нания ранее бесписьменных народов, перешедших сразу (ускоренно) к дос­тижениям цивилизации, мы отмечаем их природную (натуральную) небоязнь смерти. Здесь традиции подавляют страх смерти. В этой культуре стыда и страха человек, даже если и боится смерти, то превомозгает себя. Боясь на­смешек общества, он преодолевает свою фобию, не выдает его наружу. Че­ловек превосходит себя и смерть. Он побеждает над собой, над своей приро­дой. Амбивалентность: страх смерти, с одной стороны, и стыд перед сопле­менниками, боязнь прослыть навечно трусом - преодолевается в пользу со­циальных качеств. Природное отступает перед натиском социального. Это одна из причин, объясняющая геройское поведение горцев. Для таких этно­сов характерно своего рода многостороннее, стереоскопическое восприятие, видение смерти. Эти народы живут как бы в нескольких культурах смерти: и при "прирученной смерти", и при "смерти своей", и при "смерти далекой и близкой", и при "смерти твоей", и при "смерти перевернутой". Но все эти формы восприятия смерти вместе с обычаями и традициями дают своеобраз­ный менталитет горцев, людей ХХ века.

Отвечая на вызовы времени, на цивилизационные требования, горцы проявляют к ним толерантность, понимают и по-своему их принимают. Здесь новации идут медленно. Их примеряют к традициям. Здесь важна линия на­следия. Здесь положительная консервативность, т.е. ментальность прошлых эпох, является строгим экзаменатором. Здесь смерть, культура расставания контролируется до последней возможности традициями, но при этом не от­брасываются новации, держа их в голове, как один из возможных вариантов развития, т.е. героическое, мифо-эпическое видение смерти соопределено, дано в соединении и сочетании с общечеловеческим. Таким видением смерти высвечивается ментальность людей мифо-эпического сознания.

Рассмотренные нами выше все историко-культурные ментальные (не- отрефлексированные, народные) восприятия смерти имеют и сейчас для че­ловечества не только архивную, музейную (экспонатную) ценность, как нра­вы и поведение прошлых эпох, они живы и несут в себе особую смысловую значимость, содержательную ценностную нагрузку и сейчас (в том смысле, что человечество в меру сил и возможностей подражает прошлому). Оно, че­ловечество, воздвигает мавзолеи вместо пирамид, совершает кремации и рассеивает прах великих людей над их родными местами, украшает гробы и покойников, "кормит" мертвых через поминки, перенимает долги и обяза­тельства родителей, сочувствует, горюет или равнодушно к умершему, или "выдерживает" лицо, не показывают меру и глубину своих чувств. И везде здесь смерть (в традициях и обычаях) "опредмечивает" метальность.