«Краткая повесть об антихристе»

— безусловно, самый удиви­тельный текст Соловьева, вызывающий сегодня больше всего от­кликов и особенно богатый предчувствиями. Ho как определить его неосязаемую связь с нашим веком?

«Три разговора» написаны в диалогической форме.

Перед нами апокалипсис. Этот литературный жанр особенно процветал в переходный период от Ветхого к Новому Завету, но Библия сохранила два образца апокалиптического жанра: часть Книги пророка Даниила и Откровение святого Иоанна Богослова.

Задача апокалипсиса — дать оценку настоящему в масштабе исто­рического времени в целом. B нем освещается hic et nunc[40] в сопо­ставлении с окончательными целями. Книга Даниила обозревает историю великих царств: все они в прошлом, а Израиль живет. Под конец является образ гонителя, за которым стоит действительная личность Антиоха Епифана, нечестивца, поставившего себя на ме­сто Бога и осквернившего святилище. B Откровении Иоанна Бого­слова эсхатологическая перспектива показывает в зашифрованных видениях и символах последнюю битву между Христом и силами антихриста как фон испытаний, через которые проходит «в это время» народ верных. Центральный эпизод этой битвы, по край­ней мере битвы, развернувшейся на земле, — явление двух «зве­рей». Первый зверь — политическая сила. Он богохульствует, за­ставляет поклоняться ему вместо Бога, преследует истинно веру­ющих. Второй зверь — сиЛа религиозная, которая имитирует Христа, творит ложные чудеса и обольщает людей с тем, чтобы они поклонялись первому зверю. Она отмечает своей печатью всех подвластных ей людей, так что все их слова, мысли, движения и взаимодействие их между собой несут эту печать. B итоге зверь побежден. «И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производив­ший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начерта­ние зверя и поклоняющихся его изображению. Оба живые броше­ны в озеро огненное, горящее серою»¹.

«Три разговора» не просто содержат аллюзии на Апокалипсис: это его переложение. Рассказ об антихристе — это перевод на со­временный язык Откровения Иоанна, адаптированный и снабжен­ный актуальным комментарием. Это не какой-то другой апокалип­сис, а таргум[41] того самого Откровения.

Апокалипсис поддерживает надежду верных, показывая им ко­нечную победу добра. Именно поэтому апокалипсисы говорят од­новременно об Антиохе, Нероне — и о конце света, о вечности, ко­торая откроется по ту сторону преходящих страданий. Однако в оп­ределенном отношении конец света коэкстенсивен миру. Поскольку Бог избрал себе народ, вручил ему Закон, послал ему Мессию, мож­но ли ожидать каких-либо новых событий, кроме развивающегося воздействия этих великих божественных инициатив? Предмет по­вествования Пансофия, утверждает Соловьев, — «не всеобщая ка­тастрофа мироздания, а лишь развязка нашего исторического про­цесса, состоящая в явлении, прославлении и крушении антихрис­та». Расшифровка возможна в любой момент истории, так же как и различение между начертанием зверя и начертанием Агнца.

Апокалиптические книги утверждают, что мир, в сущности, уже кончился. Ho, вместе с тем, он должен однажды кончиться по- настоящему. A что, если мы живем в мире именно в этот послед­ний час? Что, если действительно настал «конец света»? Как его узнать, если не по совершенному поражению добра? Какой при­знак зтого, кроме полной неузнаваемости добра? «Блеска ведь у этого поддельного добра — хоть отбавляй, ну а существенной си­лы — никакой».

Для Соловьева признак конца света — это извращение добра, о котором свидетельствует эволюция европейского христианства, но особенно русского — христианства Толстого. Толстого, Достоев­ского, а в конечном счете, и самого Соловьева. B последней книге Соловьев выбрасывает за борт все, чем он мог гордиться в своем творчестве. Он начинал с теософии и гностицизма — и так и не ос­вободился от них до конца. Нередко его произведения начинаются строго, но злоупотребление умозрительными построениями губит последние главы. B России, где этот грех унаследован от романти­ческой философии, полагали, что «глубина» важнее правды. Го­лую правду всегда подозревали в «односторонности» и «поверхно­стности». B последней книге соловьевские темы обретают стро­гость в соприкосновении с божественной простотой. He достижение сверхчеловеческого уровня сложности и глубины ос­вобождает ум, а выбор позиции в исходной и решающей битве до­бра и зла. Здесь гностицизм высмеивается. Этот апокалипсис — не раскрытие возвышенного, а суд, которому подвергается Соловьев перед лицом Единого и Простого.

Всю жизнь Соловьев, вслед за своими соотечественниками, способными мыслить, размышлял над судьбами России. Толстой, Достоевский, Соловьев отказывались принять общую судьбу для русского народа, возлагая на него уникальную историческую мис­сию. Что же остается в итоге? Весьма скромные достижения, в пользу которых говорит только то, что они реальны. Русский народ не достиг ни «всечеловечности», ни «всеединства», ни христиан­ского царства, ни преодоления права любовью. Зато он отличился в новейшую эпоху в военном и политическом искусстве. Вот ис­тинные, единственно бесспорные достижения русских: храбрые солдаты, знающие офицеры, искусные государственные деятели, взявшие на себя бремя страшной отсталости и дикости, большей, чем в любой другой зоне Евразии, и старавшиеся продвинуть стра­ну по общему пути цивилизации. Соловьев оправдывает Генерала и Политика — персонажей, которых стыдится интеллигентная Россия, а мыслителей, которыми она так гордится, он отвергает.

Ho, отказавшись от теократической утопии и от священной миссии христианской империи, Соловьев по тем же причинам от­ходит от европейской утопии конца века. У нас не будет мира. У нас не будет цивилизации. У нас будут страшные столкновения, и мы потерпим поражение. B исторической фантастике Соловьева Россия — это пассивное и податливое поле боя, попираемое ино­странными военными полчищами. От тотальных мистических притязаний он переходит к ограниченным политическим притяза­ниям: но и они оборачиваются такой же утопией. Россия и Европа выйдут из истории голыми, как в день своего рождения.

Всю жизнь Соловьев трудился над объединением Церквей. Ему пришлось испытать горечь и отвращение, по-видимому, неизбежно сопутствующие такого рода трудам. Самым очевидным результатом была ссора с католиками и отторжение со стороны православных. Ошибка не в том, что он не исследовал богословских путей такого объединения или не определил церковно-политические рамки, в ко­торых оно могло бы вступить в силу. Он обратился к Дантовскому проекту объединения мира во «всеобщей свободной теократии». Мечта рассеивается, преврашаясь в зловонный дым. Экуменизм осу­ществлен на практике антихристом под видом стирания различий и синкретизма, в котором теряется истина: «Христос принес меч, я принесу мир. Он грозил земле страшным последним судом. Ho ведь последним судьею буду я, и суд мой будет не судом правды только, а судом милости». Между тем, все Церкви, за исключением малого ос­татка, с воодушевлением и благодарностью принимают его власть.

Извлекая урок из неудачи, Соловьев понимает, что разделение Церкви имеет исток в самом ее рождении. Ee последовательные рас­колы повторяли первичный раскол между нею и синагогой. Отсюда внимание Соловьева к еврейскому народу, столь необычное в исто­рии религиозных идей XIX века. Как бы ни бьш проницателен его взгляд на эту проблему, он все же не свободен от старого противопо­ставления плотского (евреи) и духовного (христиане). Следуя немец­кой традиции, он изучал также Зогар[42] и Каббалу в поисках сходства между гностическими учениями евреев и христиан. Будущее еврей­ского народа он связывал с педагогикой сильного и мудрого учителя, христианского Государства, соединенного с Церковью. Теперь уже перспектива не столь блистательна. Сила христиан сокрушена, ду­ховный авторитет подменен. Последние верные так же слабы, как первые апостолы. Их знание сводится к единому на потребу. He луч­ше и положение еврейского народа, запятнавшего себя признанием самозванца. Однако в тот момент, когда, кажется, все потеряно, про­исходит переворот, и опорой служит то, что представляется наиме­нее духовным, самым плотским в библейском тексте, — обрезание.

Жизнь и творчество Соловьева — своего рода рыцарский ро­ман. Он умирает, как Дон Кихот, счастливый оттого, что к нему вернулось благоразумие и теперь он уже не благодетель человече­ства, знающий окончательные решения, а Алонсо Кихано, «за свой нрав и обычай прозванный Добрым>^[43].

Можно ли считать общезначимым интеллектуальный опыт Со­ловьева? Если бы у него спросили, что способствовало развитию его ума, он мог бы ответить, что стремился углубиться в тайны христианского богословия. Он бы добавил, что его достижения были в основном связаны с разочарованиями. Жажда знания, кото­рая с юности была его опорой и толкала к герметизму, эзотеризму, духовным поискам Плеромы и Единства, в конце жизни обратила его к мудрому незнанию, на общие пути, доступные для младенцев и простых сердцем. Ho имеет ли смысл этот путь для нехристиан?

Вместо ответа Соловьев, чьи глаза отныне широко открыты, выдвигает некое объяснение. Причина великого распада, в послед­нем счете конца света — отклонение от прямого пути религии. Славянофилы, Толстой, Достоевский в этом были едины. Ho они питали теологическую гордыню и сектантские устремления, кото­рые они оправдывали чистотой православия, считая себя ее храни­телями. По-иному видит возрождение правой веры поздний Соло­вьев. Она являет себя как единство и универсальность истины. Бо­лее того, представляется, что возрождение истинной веры может быть проверено способностью христианского мира воспринять внешнюю по отношению к нему правду евреев и язычников. Bce происходит так, как будто открытие ортодоксии христиан (и одно­временно единства Церкви) вызывает богоявление в недрах пра­вой веры евреев и правоверия язычников, поскольку каждая вера неисчерпаемо истинна, законна в соответствии со своим порядком и аналогична другим^[44].

Относительно пробного камня у Соловьева не может быть со­мнений: это Христос. B истории, как он теперь ее понимает, при­знаком отклонения всегда была ошибка, касающаяся Воплощения. Ho такая проверка приемлема не для всех, а общая истина должна быть доступна всем. Для евреев проверка — это Завет и знак его, запечатленный во плоти избранного народа. Для язычников — это природа. B глазах Генерала природа предполагает защиту народа, защиту жизни, войну. Для Политика природа предполагает граж­данский мир, спокойствие порядка и право.

C точки зрения Соловьева, представляется, что три истинные веры могут быть обретены или потеряны вместе и что ясное осо­знание одной из них позволяет воспринимать и две другие. Ha по­следней странице его повести, когда все расставлено по местам, люди вместе радуются истинности добра после того, как общий враг, извратитель добра потерпел поражение.