Глава I Эрик Блэр

Оруэлл становится выдающимся английским писателем XX ве­ка. И уже стал самым любимым. B коммунистических странах лю­ди переписывают его книги от руки. Обладание его текстами чре­вато самыми серьезными последствиями.

Эрик Блэр (настоящее имя Джорджа Оруэлла) с присущей ему скрупулезностью определил среду, выходцем из которой являлся, как lower upper middle class*. Upper — поскольку его отец был чи­новником британской колониальной администрации в Индии, что предполагало уровень жизни, общественное положение и вкусы джентльмена. Lower — поскольку он не являлся землевладельцем и довольствовался весьма скромным жалованьем служащего та-

можни. Такова была отправная точка писателя в тонко регламенти­рованном устройстве Англии Эдуарда VII[45].

Полученное Эриком образование ничего не изменило для него в этом смысле. Он поступил в Итонский колледж со стипендией. Учился посредственно, что не так уж важно, однако не делал спор­тивных успехов, да и его чувство юмора диссонировало с канона­ми, принятыми в этом привилегированном учебном заведении, что было уже серьезнее. Верзила малопривлекательной наружности с голубыми, как у фарфоровой куклы, глазами, неловкий, склонный к мизантропии, он пришелся не ко двору. B Оксфорд он поступать не пытался. Вместо этого нанялся в королевскую полицию Бирмы. Убивал слонов-хищников, присутствовал при казни преступников, не получая от этого никакого удовлетворения, и в итоге нажил не­нависть к капитализму. Вернувшись в Англию, не нашел постоян­ного места работы. Решив заняться сочинительством, бродяжни­чал по Парижу и Лондону, преподавал в частной школе, работал продавцом в книжной лавке, был построчно оплачиваемым журна­листом и комментатором на Би-би-си. Ero книги с трудом находи­ли издателя, еще труднее читателя и почти никогда не удостаива­лись похвалы со стороны критиков. Известность пришла к нему со «Скотным двором» в 1945 году, за пять лет до смерти. Эта книга шла вразрез с основным направлением английской литературы тех лет. Стоит лишь вспомнить о писателях, принадлежащих к так на­зываемой Блумсберской группе[46], как воображение тут же рисует country houses[47] в окружении великолепных садов, родственные связи самого высокого разбора, утонченную культуру, унаследо­ванную вместе с имениями, поездки в Италию, тонкий нонконфор­мизм нравов, гомосексуальность хорошего тона и легкий нигилизм политических взглядов, совместимый с чем угодно, даже с нациз­мом и сталинизмом. Всему этому противостоял Джордж Оруэлл: без состояния, без связей, тяготеющий к одиночеству.

У сегодняшней славы Оруэлла, на мой взгляд, двойное подспо­рье. Первое — это симпатия, которую внушают он сам и вся его жизнь. Второе — сделанное им открытие, значение которого ста­новится все более ясным и которое, возможно, ускорило его кон­чину: открытие зла, грозящего человечеству.

Клодель как-то заметил, что среди ученых и музыкантов нема­ло людей с чистой душой, благородных, бескорыстных, тогда как среди писателей таких не сыщешь вовсе. И литераторы прошлого, и его собратья по перу, да и он сам представлялись Клоделю кич­ливыми хвастунами, подозрительными скупердяями, завистливы­ми злопамятниками. Оруэлл представляет собой исключение. Ero жизнь и творения дышат порядочностью, простотой, правдой и вкупе с отсутствием претенциозности отвечают его главному жиз­ненному принципу: decency[50]. Отличаясь благопристойностью сам, он и от других требовал благопристойного отношения к себе подобным. He исключительной преданности, не филантропии, не милосердия, а именно конкретных прав конкретным людям: чтобы они могли наслаждаться комфортом, получать образование, иметь возможность блюсти себя в чистоте и обладать достоинством, при­личествующим человеку.

Идея благопристойности не революционна, в ней нет ни эсхато- логичности, ни баснословности. Куда ей до прометеевых грез Маркса и грандиозных проектов «изменить человека». По мысли Оруэлла, нужна всего лишь справедливость в обществе, и не какая- то особенная, а, так сказать, исконная, состоящая в том, чтобы каж­дому воздавать по заслугам, никого не обижать и жить по совести. Эта идея не несет в себе ничего авторитарного, никаких претензий на то, чтобы контролировать жизнь людей или вмешиваться в нее. Англичанин до мозга костей Оруэлл отстаивает понятие личного пространства, которым должен распоряжаться сам индивид, в кото­рое входят изгороди вокруг его дома, привычки, досуг. Первейшей задачей социализма, с его точки зрения, было оставить людей в по­кое, не навязывать им своего понимания, как жить, и освободить от тяжелого рабского труда. Понятие decency, таким образом, находит­ся в тесных отношениях с понятием privacy*. Это и есть суть либе­ральной и демократической идеи, которая не терпит снобизма, пре­зрения к иным слоям общества, разницы в социальном положении людей и мелких труднопреодолимых барьеров, которыми изобило­вало общественное устройство того времени. Англия была безус­ловно более свободной и менее демократической (в токвилевском** понимании) страной, чем Франция. Оруэлл дорожил свободой и, возможно, неумеренно любил демократию.

Витторио Матьё довольно дельно разграничил два понятия — бунтарь и революционер^[51]. Бунтарь возмущается несправедливос­тью и силовыми методами пытается восстановить справедливость. У него существует некое расхожее понимание справедливости, и достигнув ее, он прекращает свои действия. Для революционера несправедливость не является чем-то свершающимся между сво­бодными, ответственными за свои поступки людьми, а неким не­достатком мирового устройства, порочной наклонностью общест­ва. Изменив общество, можно покончить с несправедливостью и сделать ненужной справедливость, которая обеспечена в отлажен­ном совершенном обществе и не зависит от людей. Так вот Оруэлл не революционер. B его лице мы имеем дело с чистым типом бун­таря, неспособного смириться с несправедливыми деяниями, кото­рые он видит вокруг, задыхающегося от них и восстающего против абсолютной несправедливости современного революционера, от­рицающего или желающего уничтожить разницу между справед­ливым и несправедливым.

Благовоспитанный бунтарь не сидит сложа руки. Он не кривит душой и включается в борьбу. Осуждая порабощение одних стран другими, то есть колониальную политику, Оруэлл подал в отстав­ку и покинул ряды британской полиции в Бирме. He вынося нище­ты, отправился на самое дно Парижа и Лондона, чтобы разделить жизнь отверженных. Bo время великой депрессии он обходил до­ма рабочих, расспрашивая их об условиях жизни, снимал комнаты в рабочих кварталах, работал в шахте, частично потеряв там здо­ровье. Когда разразилась война в Испании, он записался в Объеди­ненную Рабочую Марксистскую Партию, сражался в составе 29 дивизиона, зиму провел в траншеях и был ранен в шею, что, как правило, ведет к летальному исходу.

Пережил он и иллюзии, и политический романтизм. B конце концов, он не единственный представитель своего поколения, от­давший дань идеологии и чуть было не простившийся из-за нее с жизнью. B его лондонских и парижских скитаниях можно про­зреть смутную тягу к бедности как таковой, поиски святости в по­рочном обличье, своего рода францисканство в первородном его смысле[52]. B основе рассказа об этом периоде его жизни (Down and out in Paris and London; по-французски это вышло под названием «Бешеная корова») есть что-то ложное и слегка смущающее, по­скольку остается непонятным: вынужден он был вести этот образ жизни или же сознательно избрал его. A вот чтобы написать «На­бережную Виган» (To the Wigan Pier), Оруэллу не было нужды ста­новиться «социалистом» весьма строгого толка и бороться в рядах Независимой Партии Труда, левацкой фракции лейбористского движения. И, наконец, чтобы иметь четкое представление о том, что происходит в Испании, не было необходимости доверяться анархо-троцкистским идеям Объединенной Рабочей Марксист­ской Партии. До самой войны Оруэлл был заражен революцион­ной бациллой и оттого отклонился от своего внутреннего чутья.

И все же это чутье присутствует уже в первых его книгах. Что­бы как-то втиснуть его в английские мерки, назовем его позицию номиналистской. Оруэлл сторонится универсалий*. Он инстинк­тивно стремится быть с индивидами. У него дар избегать употреб­ления абстрактных категорий типа «рабочий класс», «народ», «ан­тифашистские массы», он предпочитает концентрировать свое внимание непосредственно на ближнем: этом шахтере, том безра­ботном или ополченце, чью жизнь смиренно постигает. Если в «Бешеной корове» и есть сентиментальная струнка, она приглуше­на точными описаниями, живописными персонажами и общим то­ном повествования — плутовским и странным. B «Набережной Виган» вместо того чтобы возмущаться лачугами, он точно выве­ряет количество квадратных метров жилья, перечисляет имеющи­еся предметы обстановки, определяет, каковы средства обогрева­ния, исследует толщину стен и влажность помещения.

B книге «Во славу Каталонии» (по-французски: «Свободная Ка­талония») есть поразительный пассаж. Он находится в VI главе и следует после долгого правдивого описания войны, такой, какой она была со стороны республиканцев: ржавые ружья, необстрелянные бойцы, невзрывающиеся снаряды, беспорядок, неразбериха, пора­зительная небоеспособность и сверх всего — ужасающая бедность. Ero полк атакует на сей раз успешно, и Оруэлл отправляется взгля­нуть на вражеские траншеи. Что же он видит? Неприятель точно в таком же положении: нехватка снаряжения, скверное командование, необученные юнцы и все та же бедность, переносимая все с той же стойкостью. To, как Оруэлл участвует в этой войне, его чувства к ис­панскому народу — пример подлинного благородства. Вспоминает­ся полотно Веласкеса, на котором изображены копьеносцы: такое же отсутствие ненависти, уважение к противнику, понимание того, что история одинаково жестока ко всем, та же предупредительность по отношению к побежденным. И все же этот человечный и благо­родный воин участвовал в страшном конфликте, по идеологическим причинам принявшем еще более ужасные формы, исключавшие ми­лосердие. «Во славу Каталонии» — самая правдивая книга о граж­данской войне. Она одна заменяет груду других на разных языках, принадлежащих невежественным и фанатичным авторам, заставля­ет забыть об «испанских мотивах» Хемингуэя и Мальро.

Ho одного нравственного величия было бы недостаточно, чтобы обеспечить ему то место, которое он занимает сегодня в литературе, если бы он не был способен на интеллектуальное прозрение, которое до него никому в мире не далось и которое служит нам по сию пору.

B Испании-то и разгорелась искорка. Несколько недель весны 1937 года после ранения он провел в Барселоне. Дело шло на по­правку. Коминтерн предлагал превратить Испанию в страну народ­ной демократии и чекисты готовили почву. За спущенными жалю- зями барселонских лавок были устроены пыточные. Один за дру­гим исчезали друзья Оруэлла. Бойцов из Объединенной Рабочей Марксистской Партии стали преследовать и уничтожать. Тогда-то его и осенило.

Ретроспективный взгляд позволяет выдвинуть две идеи по по­воду понимания коммунизма. Понимание это всеобъемлющее или же, наоборот, узкое. He то, чтобы коммунистическая теория была сложна, просто она чужда опыту, накопленному человечеством. K тому же, если она не является плодом коллективной интуиции, TO не поддается осмысливанию, и «эксперты», какими бы умнейши­ми и педантичными они ни были, непременно ошибутся. Когда же она «распознана», что вовсе нетрудно дается, ее легко предуга­дать. Дальнейшее распознавание оказывается уделом немногих. Ни в одной стране не собралось в определенный временной отре­зок более нескольких десятков человек, способных на квалифици­рованное суждение и связный анализ в этой области.

B довоенное время коммунизм представлял такую же пробле­му, как и нацизм, противостоящий ему, действующий с открытым забралом и не представлявший никаких загадок. Антинацисты, или антифашисты (тогда Гитлера и Муссолини почти не различа­ли), были увлечены коммунистической идеей, или, по крайней ме­ре, не сопротивлялись ей. Люди, близко соприкасавшиеся с комму­низмом и борющиеся с фашизмом, интуитивно прозрели аналогию между этими двумя режимами. И мало-помалу поняли один через сравнение с другим; они-то и были теми, кто сориентировался пра­вильно. Единственные, кто в эти годы составил четкое представле­ние о коммунизме, были: Борис Суварин, Бертрам Вольф, Артур Кёстлер[53] — все бывшие коминтерновцы — и некоторые профсо­юзные деятели анархистского толка, а также Джордж Оруэлл. Кон­серваторы и либералы до их понимания не поднялись. Ho дальше всех пошел Оруэлл, он добрался до философских корней.

Прозрение было внезапным и носило всеобъемлющий харак­тер. Это не означает, что он тут же был в состоянии сформулиро­вать и четко выразить открывшееся ему. Однажды запущенный, его ум заработал и не остановился, пока не высветил все до конца. Этапы этого пути прослеживаются по его статьям, выступлениям по радио, письмам, собранным в знаменитом четырехтомнике, вы­пущенном его женой (The Collected Essays. Joumalism and letters. Penguin books[54]). Долгое время нацеливался он на равенство фа­шизм = коммунизм. Аналогия эта манит, слепит, но до определен­ного момента, поскольку равенство нестрогое, и все же это два различных явления. Кроме того, он подвергался всеобщему осуж­дению, поскольку с момента вступления CCCP в войну подобные аналогии казались неуместными. Чтобы измерить пройденный им путь, достаточно сопоставить два его произведения: «Скотный двор» (1945)и «1984» (1949).

B этих своих последних произведениях Оруэлл нашел литера­турную форму, которая прославила его. Жанр этот между тем не нов и особенно характерен для английской литературы. B нем со­единились воедино фантастическое путешествие и пессимистиче­ская утопия, так на свет появились «Гулливер», «Робинзон Крузо», «Остров доктора Моро», «Лучший из миров».

«Скотный двор» — шедевр, исполненный в лучших традициях классической литературы. Фабула разворачивается с неотразимой логикой и непринужденностью, сатира попадает точно в цель. A цель — история СССР.

Ha обычной ферме с традиционным укладом хряк придумыва­ет спасительную теорию под названием «скотизм» . Bce беды ис­ходят от человека. Изгнать человека будет простым и универсаль­ным решением проблем обитателей скотного двора. Тем предло­жение хряка понравилось. Перед ними озарился разом горизонт истории. Под руководством партии свиней животные делают рево­люцию и изгоняют хозяев. Сперва все довольны. Согласно консти­туции ни одно животное не может убить другое, и все животные равны. Bce сообща принимаются за работу. Ассоциация по пере­воспитанию обучает всех чтению и скотизму, который сводится к заповеди: «Четыре ноги хорошо, две — плохо». Фермеры пытают­ся вернуть старое положение дел, но их атака отбита.

Сами свиньи, однако, не трудятся: они руководят и контролиру­ют. Вскоре они впрягаются в построение скотизма, модернизиру­ют, раздумывают, как наладить сложное с технической точки зре­ния производство, планируют возвести ветряную мельницу. Один из вождей революции — свинья Обвал — казнен. Появляется по­лиция, воздвигается мавзолей памяти основателя. Труд становится принудительным. Когда бурей сносит мельницу, отыскивают ви­новных и проводят над ними процессы. История революции пере­писывается, насаждается культ Отца Животных, и одним прекрас­ным утром старый коняга — всеобщий любимец, безотказный и ни во что не вмешивающийся, тайно отправлен на живодерню. Конституция «принята», вышеупомянутые статьи обрели в ней следующую форму: «Животное да не убьет другое животное без причины. Bce животные равны, но некоторые животные более рав­ны, чем другие». B последней главе свиньи (которые теперь живут по-людски, ходят на двух ногах, спят на кроватях, пьют виски) пи­руют с соседями-фермерами, играют с бывшими хозяевами в кар­ты, тогда как прочие животные озадаченно поглядывают на них из­далека, не в силах различить, где люди, а где свиньи.

Ирония сказки оказалась очень действенной, поскольку в ней детально воспроизведена история СССР, а также всех стран, встав­ших на путь построения социализма. Habeas corpus[55] таково, как за­писано в китайской конституции: никто не может быть задержан «без ордера на арест». Это ли не Оруэлл?

И все же порочная схема мешает полному развенчанию обма­на. Оруэлл рассматривает советскую историю как революцию ас­трономического порядка, как возврат к отправной точке. Свиньи разделались с привилегированным классом и заняли его место. Критика в «Скотном дворе» носит левацкий характер, уже наме­ченный троцкизмом и продолжаемый многочисленными теорети­ками, которые уподобляют советский строй «бюрократии», власти «нового класса», «стратократии», то есть обществу той же модели, что и наше, если не принимать во внимание особенности правя­щей верхушки. Оруэлл остается пленником аналогичного подхода к коммунизму, другой конец этой аналогии — «фашизм» или «ка­питализм», как их понимали в 40-е годы. От этого он избавляется в романе «1984».