Код символов сновидений выстраивается по такой логике

: особенности циркуляции внутреннего потока энергии опреде­ляют соответствующие им телесные ощущения. Параметры телесных ощущений вызывают вЬдение действий, образов, со­бытий, в которых подобного рода телесные ощущения были бы органичны.

Всё это верно, но вопрос в том, что причина, а что след­ствие? Иными словами, всегда ли специфические моменты движения энергии в теле сновидца вызывают соответствующие им образы-репрезентаты, или наоборот, характер происходящего во сне обусловливает специфические изменения в движениях потока? Ведь невозможно отрицать, что иной раз, проснувшись утром, человек ощущает себя не только не отдохнувшим и окреп­шим, но, напротив, разбитым и больным.

И это особенно странно, если учесть, что сон — по всем параметрам — и по результатам исследований, и по свидетель­ствам авторитетных специалистов — целительная процедура. По крайней мере, лишение сна, как мы видели, губительно для организма.

В чём же дело? Если говорить коротко, то ситуация об­стоит следующим образом: человек верит происходящему во сне. Значит, снящееся переживается в его теле так, как если бы происходило наяву, в объективной реальности. Но в таком случае все травматические переживания, которыми ночной сон не менее богат, чем дневная жизнь, находят воплощение в теле спящего.

Известно, что психотравмирующий материал вызывает бло­ки, зажимы, спазмы. Иными словами, разного рода нарушения в нормальном течении энергии. Но тогда именно конкретный «видео-, аудио-, кинестетический ряд» — причина особенностей динамики потоков энергии в теле человека.

Обратим внимание: даже в процитированном выше отрывке П.Гарфилд речь идёт о ситуации, когда энергия скапливается в горле, пока не пройдёт ниже. Но почему она там скапливается? По логике П.Гарфилд (и многих других авторов до нее) имен­но из-за ощущений в теле мы видим те или иные образы сна, в которые эти ощущения облекаются. Но откуда берутся эти телесные ощущения-чувствования, которые выражаются то в блокировке движения потока энергии в определённых частях тела, то в усилении потока?

В соответствии с телесно-ориентированными концеп­циями^[100] все эти последствия как раз и являются результа­том и выражением в теле человека психо-эмоциональных состояний, сопровождающих цепочки продуцируемых образов (будь то отражение реальных событий в дневной жизни человека, будь то интенсивное и полномасштабное проживание образных рядов сновидения). Вспомним такой феномен, как следующее за разрешением ситуации во сне улуч­шение «дневной» жизни сновидца. Обычно за этим видят только психологическую составляющую, считая, что такое «ночное» разрешение ситуации дает человеку: а) уверенность в себе; б) актуализированный опыт решения проблемы, являвшийся ранее лишь потенциально возможным; в) изменение эмоционального состояния. Безусловно, все эти формы влияния валидны. Тем не менее, полагаю, ими не исчерпывается влияние мира сновиде­ний на «дневную» реальность. Рассмотрим теперь негативные аспекты такого влияния, поскольку позитивные анализируются часто и отмечаются исследователями практически всегда.

Бывает, что именно после сна человек чувствует себя на­пуганным, встревоженным, нездоровым.

Здесь, как мне кажется, мы и видим подлинные, реальные основания того, почему в средневековье бытовало представление о «нежелательности» сна, да и в Новое время и теперь некото­рые люди не жалуют сон. За что же? Аргументация может быть совершенно различной. Во времена активной веры в богов и демонов акцент делался на вредоносности снов из-за возмож­ности насылания демонического (сатанинского) наваждения. Если говорить коротко, логика такова: «Не спи, — не увидишь ничего плохого, — не придётся из-за этого страдать».

Протестантская этика (а также и вся культура, основан­ная на ней) делала акцент на «безделии» сновидца: это пустая и непродуктивная трата времени. Наиболее ярко, пожалуй, данная позиция представлена во взглядах великого изобре­тателя Эдисона. Даже свою миссию он видел в том, чтобы уменьшить «непродуктивную» трату времени на сон за счёт искусственного продления светового дня. Как известно, Эди­сон изобрёл электрическую лампочку, которая, действитель­но, не только сократила время, расходуемое человеком на сон, но сделала повседневной реальностью такие — ранее абсолютно невозможные и тяжело переносимые организмом человека — вещи, как двухсменная и трёхсменная работа.

И, наконец, ещё одно проявление боязни, недоверия к снам, представленное во всем богатстве традиции рассмотрения снов как некоторого опасного состояния, сродни тем или иным формам психических отклонений. Когда-то это были идеи о бес­полезности и даже болезненности процесса сновидения (Бинц), о родстве сновидений и психозов (Ж.Бейарже, В.Гризингер, Моро де Тур и Мори Вольд). Но и в настоящее время «многие образован­ные и хорошо осведомлённые люди считают сновидения чепухой, не заслуживающей внимания, а работу со сновидениями — даже опасной для умственного здоровья. Философ Эдвард Эрвинг замечает, что “вполне может оказаться, что анализ сновидений не только в клиническом отношении малоценен, но в действи­тельности ещё и вреден”. Нобелевский лауреат Френсис Крик и учёный-невролог Грэм Митчисон утверждают, что “не стоит поощрять попытки вспоминать сновидения, поскольку воспоми­нания подобного рода могут способствовать сохранению типов мышления, которые лучше было бы забыть”»^[101] .

С чем связан такого рода скептицизм в отношении сно­видений? Его истоки я усматриваю даже не в идеях подобия сновидных состояний и различных форм психических рас­стройств и не в том, что сновидение «может быть наслано», скажем так, недружественными силами. А в том, что любая работа, связанная с самопознанием, потенциально трав­матична и в некоторых аспектах опасна для психической и физической стабильности. «Просмотр сна» — это только на первый взгляд отдых и восстановление. По сути, это процесс не контролируемой человеком (за исключением чрезвычайно редких ситуаций осознанного сновидения) встречи с ми­ром своего бессознательного. Эта встреча может быть весьма неприятной. Человек, как существо, целостен: каков он в своих дневных оценках, решениях, реакциях, таков и в ночных. Но это значит, что все беды, трудности, конфликты бодрственной жизни, которые коренятся во внутренних диспозициях субъекта, в той или иной форме, в то или иное время появятся в его ночной жизни. И если днём он — в определённых пределах — способен контролировать происходящее, избегая травмирующих ситуаций и переживаний, ночью ему это сделать не удаётся. Он вынужден будет смотреть то, что покажет ему его бессознательное, то, что оно посчитает нужным ему показать. И единственная форма контроля, которая доступна человеку в этой ситуации, — бегство из сна, что каждый мог неоднократно пережить в собственном опыте.

Однако надо сказать, такое экстренное пробуждение не решает проблему, поскольку все травмы, которые сопрово­ждали проживаемое во сне, вместе с их представленностью в теле в виде новых зажимов, блоков, обострений хронических процессов, человек уже получил. Поэтому, по сути, бегство из кошмара приносит лишь одно облегчение: «слава богу — это сон!», но всё сопутствующее кошмару сопровождение в виде психоэмоциональных, психологических и физических состоя­ний человек уже обрел.

Будет ли он после этого чувствовать себя отдохнувшим, удовлетворённым, физически окрепшим? Вряд ли. Это, на мой взгляд, и является подлинной причиной традиции глубинного недоверия к сновидению с ранних времён и до наших дней.

Можно ли что-то сделать с такой компонентой сновид- ческого опыта? Да, но это требует усилий и работы, а также знания определённых техник или хорошего чувствования своего внутреннего мира, хорошего контакта с телом.

Итак, наряду с генеративной обусловленностью (связью «по порождению») телесных состояний и сновидческих об­разов, существует и обратная зависимость: телесных и психо­эмоциональных состояний от сновидческих образов.

Как же тогда быть с символикой? Что выражают, чем обу­словлены символы сна, которые только породят специфические корреляты потоков энергии?

Можно предположить такой вариант: они когда-то возник­ли как сопровождение телесных состояний (вариант: энергетиче­ских состояний в теле). А теперь они могут самостоятельно, вто­рично вызывать эти состояния, не будучи в данном конкретном сне ими обусловлены. И это, разумеется, возможный вариант. Более того, для обширного класса образов сновидений данного конкретного человека это так и будет. Проблема на самом деле в другом: существуют ли образы-символы, первичные по отноше­нию к телесным (энергетическим) состояниям (первичные в том смысле, что у данного конкретного индивида никогда не было физических (телесных, энергетических) состояний, которыми они могли бы быть обусловлены)?

Глубокие исследователи феномена сновидений отмечают, что сны людей древних культур отличались не только некими внешними особенностями (допустим, отношением данной культуры к феномену сновидения, а также символикой), но и наличием такой составляющей сновидческого опыта, которая сейчас, в современной культуре, практически не представлена. Так автор замечательного и глубокого исследования об ирра­циональном начале в греческой традиции Е.Р.Доддс пишет о том, что вид_ния сейчас практически не представлены, живое переживание религиозного опыта в сновидении тоже. И делает вывод: «различия между древнегреческим и современным от­ношением к снам могут отражать не только различные способы интерпретации одной и той же разновидности опыта, но и су­щественные расхождения в характере самого опыта»^[102] .

В древности подобного рода переживания были доволь­но распространены и не вызывали удивления в обществе. Сейчас же тот, кто переживает такие видения, будет очень рисковать, если надумает поведать о них окружающим. Здесь грань, отделяющая сновидения от шизофрении, действительно очень зыбкая.

Но почему сейчас это так, а раньше было по-другому? Возможно, дело в том, что сейчас такие формы переживаний, действительно, сильно смещены к полюсу болезненного пато­логического процесса (состояния). А раньше, вероятно, они по какой-то причине были достаточно привычными, не столь уж неординарными, в силу чего рассматривались сообществом как выдающиеся или исключительные, но не предполагающие не­здоровья их реципиента (всё-таки считалось, что такого рода сны насылались на человека богами или демонами). Специалисты в области исследования храмовых записей из Эпидавра Вайнрайх, Херцог и Эдельстайн полагают, что в них речь идёт о подлинном религиозном характере опыта, пережитого теми, кто оставил эти следы в храмовых записях.

Так, Херцог считает, что отчасти эти записи основаны на подлинных вотивных табличках, посвящаемых храму отдельны­ми пациентами. Отчасти же они принадлежат старой храмовой традиции, включавшей чудесные истории, почерпнутые из многих источников. Эдельстайн полагает, что записи являются, в некотором смысле, благочестивой фиксацией подлинного опыта пациентов.

Доддс в связи с этим отмечает: «Ясно, что узнать, как было на самом деле, в данном случае вряд ли возможно. Но концеп­ция сна или видения, связанного со всей системой культуры, возможно, приблизит нас к пониманию возникновения таких документов, как храмовые записи из Эпидавра. Описанный опыт отражает систему верований, которые разделял не только тот, кому снился сон, но и всё его окружение. Форма опыта определялась этими верованиями и, в свою очередь, подтверж­дала их справедливость. В результате данный опыт со временем становился всё более и более стилизованным. Как заметил много лет назад Тэйлор, “перед нами порочный круг: во что спящий верит, то он и видит, а что он видит — в то он и верит”»^[103] .

Так почему же тогда этот опыт сновидений был хотя и исключительным, но ценным, нормальным, теперь же он с высокой долей вероятности патологичен? Наверное, ответы могут быть разными. Рискну предложить следующий. Человек того времени по параметрам своего взаимодействия с миром (и внешним, и внутренним) находился ближе к стадии реликтового мировосприятия, чем современный. Иными словами, контакт со своим внутренним миром был у него более полным. Соот­ветственно, непосредственный опыт чувствования-ощущения происходящего был шире, чем у современного человека. Поэто­му индивидуальные реальности людей того времени отличались от индивидуальных реальностей наших современников тем, что в них при нормальных условиях были представимы те «заигры­вания» мира, о которых говорит Минделл, как о первопричине телесных симптомов человека и его сновидческого опыта. Сей­час люди малочувствительны к ним. Или, говоря точнее, в целом менее чувствительны к таким едва уловимым проявлениям мира Сновидения: и в силу логики эволюции человека, и потому, что его репрезентативные системы сильно перегружены в направ­лении мыслительных стратегий (одной из форм проявления которых являются принципы рационального восприятия мира). Мы не видим и не воспринимаем многое не только потому, что вообще не очень отчётливо ощущаем информацию, поступаю­щую по каналу «непосредственное чувство», но и потому, что знаем, что «ничего такого» нет и быть не может.

Это и есть то базовое ограничение, которое делает практически невозможным при нормальных условиях восприятие подобного рода «заигрываний» мира. Так и оказывается, что в индивиду­альных реальностях большинства современных людей при нор­мальных условиях нет подобного опыта. И, напротив, разного рода сенситивы имеют такую или подобную информацию. Но вспомним, как охарактеризовала М.-Л. фон Франц одну женщи­ну: «Ей грозит перспектива стать ясновидящей, с неизбежной в таких случаях долей безумия»^[104] .

В условиях современного общества в структуре индиви­дуальных реальностей людей технократической культуры по­добного рода опыт, действительно, оказывается в стандартных ситуациях при нормальных условиях не представлен. Так что существует, по крайней мере, одна сфера психических содержа­ний, которые, судя по всему, не имеют «внутренней подложки» в виде энергетических процессов, которые могли бы обусловить возникновение сновидческих символов, их репрезентирующих. Ближе всего к ним архетипические фигуры, которые выделял Юнг: Мудрый Старец, Старая Женщина. Могут сниться боги, ангелы, хотя, наверное, не часто. Но переживание сна как живого присутствия такой фигуры для нашего времени не характерно. Тогда как, например, Аристид Элий испытал, по собственному признанию, личное присутствие божества и описал это состоя­ние в следующих выражениях: «Казалось, меня кто-то коснулся, и я понял, что Он присутствует здесь сам. То был ни сон и ни бодрствование. Хотелось открыть глаза, но было боязно — вдруг он сразу исчезнет. Я слушал и внимал, то ли наяву, то ли во сне. Наконец, не выдержав, я дал волю чувствам: я зарыдал и по­чувствовал себя счастливым. Сердце мое вознеслось высоко, но в нем не было и капли тщеславия. Разве способен человек выразить словами это состояние? Но всякий, кто испытал его, поймет, о чем я говорю»^[105] .

Иными словами, для современной культуры, по сравнению с прошлым, не характерен этот компонент живой, непосредствен­ной веры в актуальное присутствие такой фигуры. И я думаю, здесь дело не только в специфике повседневного бодрственного опыта человека, не только в изменении параметров индивиду­альной реальности, но и в действительно ином (на сегодняшний день) отношении человека с миром.

Человек и мир образуют пару, диаду. Когда меняется один компонент, меняется и другой, при этом изменение происходит по монаде «инь — ян»: нарастание одной состав­ляющей сопровождается убыванием другой. В данном случае увеличение активности человека в его осваивающей (по от­ношению к миру) деятельности может сопровождаться умень­шением активности мира по отношению к человеку. Поэтому вполне может быть, что человек не видит, не ощущает тех форм «заигрывания», которые воспринимались древними, не только потому, что плохо и мало их вообще ощущает, и не только потому, что считает, что здесь и ощущать нечего, но и потому, что их и в

~\ U U

самом деле не стало: человек в своей осваивающей деятельности и так слишком активен. (Может быть, осознание именно этого глубинного аспекта взаимодействий человека и мира лежит в основе рекомендации духовных практик увеличить в своей жизни представленность созерцания.)