7.2. Логика возникновения символа

Почему у разных народов, относительно которых неизвестно, чтобы между ними в древности существова­ли культурные контакты (например, китайцы и индей­цы), встречаются сходные символические мотивы — и образные (орнаментальные, музыкальные, архитектур­ные) и вербальные (сказки, мифы)? Обычно это объяс­няют одним из следующих способов:

— все люди произошли «из одного корня».

— сходные условия обитания порождают сходные мифологические, религиозные, символические идеи. Логика здесь такая: среда обусловливает специфику вос­приятия и мышления человека. Сходная среда — сходные восприятие и мышление — повторяющиеся символичес­кие мотивы в не пересекавшихся культурах;

— сходная генетика: многие когнитивные способнос­ти (в том числе, восприятие и мышление) имеют генети­ческую обусловленность, предзаданность. Хотя народы различаются, но что-то в их генетической основе есть фун­даментально общее. Это общее и обусловливает повторя­емость самых основных идей и образов в мифологичес­ких, религиозных и символических представлениях;

— одна и та же древняя мудрость, лежащая в основе всех современных символических и религиозных сюже­тов, была передана богами или культурными героями. Отсюда — повторяемость основных мотивов, несмотря на многообразие вариаций.

Я хочу предложить вниманию читателя еще один ва­риант объяснения. В его основе — данные о том, что при определенных условиях люди способны всем своим су­ществом, «кожей», ощущать присутствие альтернативной реальности. Существуют многочисленные свидетельства такой возможности и у здоровых людей (в основном это касается представителей примитивных культур), и у больных (данные Т.А.Доброхотовой и Н.Н.Брагиной об особенностях восприятия левшей при некоторых патоло­гиях мозга). В частности, отмечается феномен ощущения «другого» (обычно за спиной) по шевелению волос на за­тылке (вследствие его «дыхания»), легких прикосновений, встречается предвидение будущих событий¹⁴⁰ и т.п.

В результате у людей, обладающих такими возмож­ностями, складывается убеждение, что альтернативная реальность сосуществует с нашей. Причем такое убеж­дение имеет все признаки подлинной веры — не раци­онального, рассудочного осмысления, а основанного на собственном непосредственном ощущении опыта. Именно этим — наличием собственного непосред­ственного опыта переживания встречи с альтернатив­ной реальностью, как я полагаю, и объяснялась исто­вость веры ранних христиан, об утрате которой сегод­ня нередко сожалеют¹⁴¹. Однако дело здесь не в том, что современный человек плох, а прежде был хорош, а в том, что сегодня он лишен возможности непосред­ственного восприятия альтернативной реальности, которая лежала в основе религиозного чувства. По сви­детельству отцов церкви, раньше вера была живой, оду­хотворенной (в отличие от нынешней — рассудочной, требующей доказательств).

И косвенно это подтверждает то, что раньше боль­шинство людей имело спонтанную способность непосред­ственного переживания альтернативной реальности в соб­ственном внутреннем опыте. Иначе говоря, реальность, лежащая за пределами обыденной, непосредственно вос­принималась большинством членов сообщества. А неко­торые его члены, возможно, имели опыт переживания каких-то глубинных ее пластов. Какое отношение все это имеет к проблеме символизма?

Как мне кажется, человек репрезентирует отвлечен­ные идеи в конкретных символах (змея, баран, бык, ко­зел) не потому, что значимая для него универсальная сила напоминает что-то от соответствующих животных, а по­тому, что то, как нами ощущаются эти животные — это просто специфически человеческое восприятие глубинных универсальных сил в той их форме, которая связана с фи­зическим миром воплощений.

Это весьма примечательно: пусть и в измененных состояниях сознания, но такие переживания для чело­века возможны. Сегодня они — результат некоторых культурных или личностных особенностей (вспомним переживания Шерешевского, Д.Маккенны или левшей с определенными патологиями мозга). Но вполне воз­можно, что раньше такое восприятие было скорее пра­вилом, чем исключением. Ну, например, то, что касает­ся левшей¹⁴². Сегодня людей с доминантным правым полушарием меньше, чем правшей (людей с доминант­ным левым полушарием). Левополушарная мыслитель­ная активность связана со стратегиями переработки ин­формации, которые, в целом, характерны для более по­здних этапов эволюции мыслительных способностей: последовательного, дискретного, непротиворечивого, градуированного её представления. Базисом для подоб­ной репрезентации служит целостное, непрерывное, си­мультанное мышление-чувствование, — то, что связыва­ют с правополушарностью.

Не будем сейчас обсуждать, каким было мышление на ранних стадиях эволюции — по преимуществу право­полушарным или доминантность вообще не была выра­жена. В любом случае, роль правого полушария в воспри­ятии и репрезентации информации была большей, чем у человека технократической цивилизации. Поэтому со­временные данные об организации (и особенно дезорга­низации) умственных процессов у людей с доминантным правым полушарием могут кое-что подсказать о специ­фике реликтового мировосприятия.

Во-вторых, то, что сегодня — болезнь, нарушение, когда-то могло рассматриваться обществом просто как особое состояние, а люди, имеющие такие особенности — как духовидцы, приносящие пользу сородичам именно вследствие своих необычных возможностей. Например, еще и сегодня бытует представление, что эпилепсия — «божественная болезнь», а эпилептики отмечены богом.

Таким образом, вполне возможно, что то, что сегод­ня воспринимается с недоумением и недоверием (име­ется в виду внутренний опыт непосредственного пере­живания альтернативной реальности), когда-то было если и не массовым, то, по крайней мере, гораздо чаще встречающимся феноменом.

Итак, какова же природа символов?

Объекты, используемые в качестве символов (допу­стим, графические изображения животных), на мой взгляд, не являются графическими изображениями жи­вотных. И не потому, что содержание символа богаче.

Возьмем символ, графическое выражение которого напоминает рыбу. Правильно ли будет говорить, что перед нами — изображение рыбы, символизирующее то-то и то- то? Представляется, что нет. Обсуждаемая графема — это репрезентация универсальной силы, которая в нашем мире имеет воплощение, напоминающее рыбу. И это происхо­дит потому, что в создании рыбы, как нового вида живых существ, эта сила участвовала. Потому и изображение силы, и внешний вид рыбы сходны. Рыба, как вид, создававший­ся на уровне глубинных структур, представляет собой со­вершенную структуру, полученную на глубинном уровне в результате взаимодействия универсальных сил. Но это зна­чит, что и выражением именно такого взаимодействия сил на нашем уровне будет то, что внешне напоминает рыбу.

Однако цепочка здесь не такая, как обычно видится: содержание, которому подыскивается символическое выражение — объект, который почему-либо напоминает содержание — символ. Атакая: непосредственное пере­живание глубинной реальности и, соответственно, сил, действующих на этом уровне, — выражение этого пере­живания теми средствами, которые находятся в распо­ряжении существа физического мира, — символ.

Уточню. Мы часто встречаемся с вполне реальными объектами, используемыми в качестве символических фигур — образных или вербальных (допустим, рыба, бык, козел, лиса). И возникает соблазн посчитать, что это (конкретное изображение конкретного животного или образ такого животного в сказке) и есть символ. Т.е. бык — символ мужской производительной силы, рыба — символ искупления и т.п. Однако это лишь внешняя фор­ма взаимосвязей. На самом деле все сложнее и проще. То, что мы воспринимаем как быка, козла, рыбу — не со­всем бык, козел, рыба. Это символические репрезентации, которые напоминают животных нашего мира — быка, рыбу, козла.

Случайно ли такое сходство? Думается, нет. Дело в том, что сами объекты нашего мира возникли как физи­ческое воплощение в веществе «материя-сознание» тех структур, которые сложились на уровне глубинной ре­альности. Иными словами, то, с чем мы имеем дело в нашем мире, — стихийное, спонтанное воплощение ре­зультатов взаимодействия универсальных сил в нашем слое реальности. Но это означает, что если мы воспри­мем некую универсальную силу или сочетание неких универсальных сил, то форма, в которую мы сможем об­лечь свое переживание, и будет той, что соответствует миру, в котором мы живем.

Иначе говоря, это и будет нечто, возможно, напо­минающее, а возможно, и совершенно точно воспроиз­водящее внешний вид соответствующих физических воп­лощений глубинных структур. Таким образом, мы дей­ствительно получим изображение рыбы, козла или быка, но в результате совершенно другой познавательной про­цедуры: как результат непосредственного переживания глу­бинной реальности и выражения этого переживания в един­ственно возможной для нашего мира форме. Иными сло­вами, если бы человек, способный к непосредственному переживанию альтернативной реальности, никогда в сво­ей жизни не видел бы быка, но попытался графически представить результат своего переживания мужской про­изводительной силы, он представил бы ее в форме, на­поминающей изображение быка. И это, на мой взгляд, объясняет то, почему в некоторых случаях мы встречаем символы, не вполне похожие на животных, которых мы считаем прообразом символа: у них может не доставать какой-либо части, или наличествовать нечто, отсутству­ющее у реального персонажа, или может быть гипертро­фирована или минимизирована (по сравнению с реаль­но существующим животным) та или иная структура. Апричина здесь в том, что вызывающий сомнение сим­вол не есть изображение животного, которое он напоми­нает, а представляет собой совершенно самостоятельный продукт переживания и репрезентации какого-то аспек­та альтернативной реальности.

Конечно, совпадение или даже сходство внешней формы такого символа-изображения и изображения ре­ального персонажа не случайно. Но в его основе не то, что одно является воспроизведением другого (символи­ческий рисунок воспроизведением реального животно­го), а то, что оба они — результат манифестации универ­сальных сил на нашем уровне реальности, но животное — как объект мира, а символическое изображение — как результат познавательной деятельности человека, совер­шенно независимой от данного конкретного персонажа.

Особенно наглядно это видно на примере символов, не имеющих буквальных аналогов среди объектов реаль­ного мира. Например, символ змеи, кусающей свой хвост. (Хотя и такая формулировка неверна, поскольку это не змея.) Но будем использовать привычные выра­жения. Главное показать, что имеется в виду.

Итак, имеется в виду изображение кольца, один ко­нец которого шире другого и более тонкий погружен в более толстый. Конечно, никто не думает, что источни­ком символа послужила подлинная ситуация, где бы ав­тор изображения стал свидетелем подобного необычно­го поведения змеи. Но модель объяснения используется та же, что и для случаев достаточно точного воспроизве­дения в символах объектов или ситуаций, — т.е. что про­образом символа послужил реальный персонаж — змея. Просто ситуация искусственная, но это потому, что пе­редается абстрактная идея бесконечности, или же пра­родителей, или же круговорота времен. Иначе говоря, в качестве объяснения процесса порождения символа предполагается та же цепочка: надо передать некое со­держание; лучше всего оно может быть выражено в том случае, если использовать образ змеи, только один ее конец вставить в другой.

Т.е. в традиционной модели получается такая картина формирования символа: имеется некая идея, для которой изыскивается форма выражения, и по тем или иным при­чинам, обычно совершенно загадочным, автор символа приходит к выводу, что наилучшим образом искомое со­держание будет выражено при использовании образа дан­ного конкретного существа. И здесь каждый автор интер­претации предлагает множество уже своих собственных ре­конструкций по поводу того, почему бы изображение змеи подходило для передачи такого содержания символа. В ре­зультате читатель имеет совершенно произвольную конст­рукцию, полную случайностей: почему-то выбран данный конкретный образ для передачи данного содержания, и можно предположить, что это потому-то и потому-то. Ад- ругой автор может интерпретировать совершенно иначе, и ни у того, ни у другого нет возможности доказать свою пра­воту. Потому язык символов так темен.

Однако из-за сложности идей, как полагают, иногда приходится что-то изменять в реалистических, по своей сути, изображениях. Так, у лошади может появиться на лбу рог, и она станет мифическим животным единоро­гом — но для нас-то она все равно лошадь с рогом на лбу.

За подобным представлением о характере изобра­женных символов стоит вполне определенная модель ис­толкования истоков их порождения. И вот с ней-то я как 188 раз совершенно не согласна. Атакое широкое распрост­ранение эта модель получила потому, что очень точно со­ответствует нашим поверхностным представлениям о том, как формируется глубинное знание: это или благо­деяние богов и героев, или совершенно случайный про­цесс нащупывания истины. Мне же думается, что это глу­бинный процесс внутреннего проживания в самом себе не­доступных поверхностному восприятию содержаний и их максимально адекватное выражение в единственно прием­лемой для человека, как существа физического мира, фор­ме. А в основе всего этого — готовность отказаться от ба­рьеров, отделяющих человека от мира, от самости и ог­раниченности, которые лежат в основе «Я». Поэтому, на мой взгляд, это интеллектуальный и духовный подвиг тех, кто сознательно решился выбрать сложный путь само­совершенствования за счет изживания собственной ог­раниченности и расколотости сознания. Вот почему для меня так важно показать, что и символы-графемы, и сим- волы-мифологические персонажи — не результат адап­тации известных человеку форм из мира поверхностных структур, а совершенно независимо найденные образы репрезентации значимых содержаний.

Мы обычно говорим: рыба является символом ис­купления, бык символизирует мужскую производитель­ную силу, козел является символом сатанинских сил. Верна ли такая форма утверждения? Я полагаю, что нет. Правильнее сказать следующим образом: данное графи­ческое изображение (графема), внешне напоминающее быка (похожее на изображение быка), символизирует мужскую производительную силу.

Есть ли какая-либо разница между этими утвержде­ниями? На первый взгляд, практически, никакой ведь никто не предполагает, что бык, как физическое существо, является символом. Понятно, что подразумевается его изображение. Иначе говоря, первое утверждение факти­чески означает следующее: графическое изображение быка является символом мужской производительной силы. В такой форме утверждения, выделенные курсивом, кажутся почти неотличимыми. Почему же я утверждаю, что одно из них вводит в заблуждение и в основе его лежит неадекватное представление о процессе порождения символа?

Попробую объяснить. Утверждение, что графичес­кое изображение объекта физического мира служит сим­волом чего-либо, фактически, имеет в своей основе впол­не определенную модель объяснения процедуры порож­дения символа. И в частности, неявно подразумевается следующее: имеется некое глубинное содержание, кото­рое по какой-то причине (на этом пока не будем оста­навливаться) не может быть выражено обычным обра­зом — с помощью языка или с использованием стандарт­ных образных средств (ну например, в качестве зарисовки с натуры). Тем не менее, необходимо его каким-то обра­зом репрезентировать. Тогда выбирается некий объект физического мира, который в дальнейшем и использу­ется в качестве репрезентанта искомого содержания. Так появляется символ.

Как видим, при таком неявном понимании проце­дуры порождения символов возникает масса вопросов: почему бы не выразить глубинное содержание теми сред­ствами, с помощью которых мы выражаем поверхност­ное содержание? Почему в качестве символа, выражаю­щего данное конкретное содержание, выбирается дан­ный конкретный объект, а не любой другой? Каким образом получается, что использованный символ все- таки оказывается репрезентирующим искомое содержа­ние: если он выбирался произвольно («по соглашению», условно говоря), то связь между ним и репрезентируе­мым содержанием — случайная. Почему же тогда в раз­ных культурах, относительно которых вряд ли можно говорить о культурном заимствовании, одни и те же сим­волы нередко выражают сходное содержание? Если же связь между символом и выражаемым им содержанием не случайная, сущностная, то, во-первых, какова при­рода этой связи, что за ней стоит? Во-вторых, как чело­век узнаёт о том, что данное глубинное содержание вы­ражается данным символом? (Когда мы рассматриваем стадию эволюции знания, то тут все понятно — знание было передано от одних людей другим. А если мы гово­рим о стадии формирования знания, т.е. том этапе эволю­ции содержаний, когда символ только рождался? Как он был получен?)

Итак, мы видим, что обычная, неявно подразумева­емая модель понимания символизма оставляет открыты­ми буквально все вопросы, касающиеся природы языка символов. Т.е., считая, что определенные объекты фи­зического мира¹⁴³ являются символами тех или иных глу­бинных содержаний, мы не столько проясняем, сколько запутываем ситуацию, и без того непростую.

Что же я предлагаю взамен?

Прежде чем дать ответ, я постараюсь в общих чертах обрисовать, как мне видится процесс порождения сим­волов. Тогда станет понятным и отличие предлагаемого мной понимания от традиционного.

На мой взгляд, человек в сфере символического язы­ка от начала и до конца выступает как полноправный и единственный творец этой реальности¹⁴⁴. Во-первых, откуда берется символическое содержание, которое пред­стоит каким-то образом репрезентировать?

Считается, что это некое глубинное знание, т.е. то, которое мы не можем извлечь, взаимодействуя с миром поверхностно. Обычно не уточняется, что такое «глубин­но», что такое «поверхностно». И так вроде понятно: «глубинно» — то, что под «поверхностным». Апочему, взаимодействуя поверхностно, мы не можем извлечь глу­бинное содержание, и как же мы его все-таки извлека­ем, — не объясняется. Я предпочитаю обговорить эти вещи в явной форме.

Как следует из моделей, предлагавшихся мною выше, я предполагаю наличие разных уровней жизни, начиная от уровня действия универсальных сил, лежащих в ос­нове всего сотворенного мира, и — в зависимости от сте­пени представленности энергий ян и инь — все более, условно говоря, овеществленные миры. Где-то среди них располагается и привычный нам физический мир. Лю­бое событие, любое существо (как вид) зарождается на уровне действия универсальных сил. Когда в процессе их взаимодействия осуществляется выход на гармоничную и устойчивую структуру-оптимум, она получает вопло­щение в физическом мире. Так, на мой взгляд, форми­ровались виды живых существ и типы событий. Я буду называть их глубинными структурами тех событий, явле­ний и предметов, с которыми мы сталкиваемся в физи­ческом мире. И напротив, события, явления и предметы нашего привычного физического мира я буду называть поверхностными структурами. Понятно, что поверхнос­тные структуры, т.е. то, с чем мы взаимодействуем в обычных условиях в обычном состоянии сознания, не­посредственно связаны с глубинными. Фактически, это они же, но в той форме воплощения, которая является единственно возможной в нашем физическом мире.

Тем не менее, природа нашего мира и мира универ­сальных структур, безусловно, различна. И это означает, что, несмотря на структурное тождество имеющегося в нашем мире и существующего в мире универсальных сил, субстанционально — это разные вещи (ведь вещество-но­ситель нашего мира и мира универсальных сил — совер­шенно различны). Поэтому, взаимодействуя с миром на уровне восприятия поверхностных структур, мы и предста­вить себе не можем параметры глубинных структур, лежа­щих в их основе (или, говоря по-другому, являющихся ими же, но на другом уровне воплощенности).

Мы хотели бы иметь представление о природе этих глубинных структур. Но в силу особенностей организа­ции наших органов чувств, нашего восприятия и мыш­ления, мы хотели бы иметь об этом представление в той форме, которая является единственно доступной для нас — видеть, как они выглядят, слышать, как звучат, пони­мать, как они функционируют и т.п. Хорошо это или пло­хо, правильно или неправильно — бессмысленные воп­росы: человек таков, каков он есть, каким ему позволяет быть его глубинная природа. Мы не можем выйти за пре­делы тех способов освоения мира, которые находятся в нашем распоряжении. Поэтому, даже если глубинные структуры не «выглядят», не «звучат» и не «функциони­руют», составить себе представление о них мы можем только на основе тех средств, которые позволяют нам воспринимать и осмысливать мир.

Поэтому попытка постижения глубинных структур ставит перед человеком сложную двуплановую задачу: во- первых, создать условия, в которых взаимодействие с миром глубинных структур стало бы возможным; и, во- вторых, настроиться на их восприятие так, чтобы они зазвучали, приобрели форму, начали функционировать. Иначе говоря, человек должен пережить их в себе, как составную часть самого себя, и дать пережитому макси­мально адекватное выражение, несмотря на то, что при­рода человека и выражаемого содержания различна. Вот таким выражением глубинного содержания (или содержа­ния уровня универсальных сил) средствами, имеющимися в распоряжении человека (как существа физического мира) и являются, на мой взгляд, символы.

Теперь возникает вопрос, почему продуцируемые человеком формы для выражения глубинного содержа­ния могут напоминать объекты физического мира, хотя получены в результате совершенно самостоятельной по­знавательной процедуры (а не в результате использова­ния готовых объектов физического мира, или их произ­водных, для репрезентации содержаний уровня универ­сальных сил)? Это не может быть случайным, т.к. объекты, похожие на то, что существует в материальном мире, слишком часто фигурируют как символы. Настоль­ко часто, что это, как мы видели, и побудило считать об­разы именно реальных объектов символами.

Я полагаю, дело здесь в следующем. Та форма, в ко­торой человек репрезентирует глубинные содержания, обусловлена особенностями его собственной природы как существа физического мира. Но и объекты физического мира являются формой воплощения глубинных структур, полученных на уровне действия универсальных сил. Иначе говоря, если то глубинное содержание, с которым человеку удалось вступить во взаимодействие, имеет хоть какую-то представленность в физическом мире, то оно обязательно будет напоминать что-то из объектов этого мира или состоять из соединения частей, встречающих­ся у разных объектов этого мира.

По-другому просто не может быть, потому что встре­чающееся в нашем мире и само не может быть иным, чем допускают законы организации этого мира, и его репре­зентация не может быть иной, чем это допускается воз­можностями существ нашего мира. И это будут весьма сходные формы, потому что мы видим объективный мир так, как мы его видим, вследствие специфики организа­ции наших органов чувств, восприятия, мышления. Но эти же средства репрезентации информации обусловят и особенности выражения нами воспринятого глубинного содержания.

Так и получается, что, осуществляя совершенно са­мостоятельные действия в процессе постижения глубин­ных содержаний, мы получим формы выражения этих содержаний, напоминающие объекты (или их вариации, но все равно вполне узнаваемые) нашего мира.

Это очень важно. Человек от начала и до конца, от первого своего действия до результирующей репрезен­тации, является единственным творцом символической реальности. Он не использует готовые объекты для вы­ражения искомого содержания. Он их полностью созда­ет сам, в процессе постижения глубинной реальности. И, тем не менее, именно вследствие логики организации нашего мира, найденные им репрезентации будут воспро­изводить либо достаточно точно, либо с некоторыми уз­наваемыми вариациями объекты нашего мира. И это не должно нас сбивать: объекты нашего мира не использу­ются как символы и не являются символами. Наоборот, символы, найденные человеком, с необходимостью напо­минают объекты нашего мира.

Как видим, при таком понимании процесса порож­дения языка символов мы вообще не сталкиваемся с воп­росом, почему то или иное существо используется как сим­вол для выражения конкретного глубинного содержания. Ни существо, ни сочетание отдельных параметров су­ществ; ни образная, ни вербальная репрезентации харак­теристик этих существ не используются в качестве сим­волов. Нахождение символической репрезентации — со­вершенно самостоятельный познавательный процесс.

Очевидно, что в случае принятия такой модели пол­ностью отпадает необходимость в реконструкции и ар­гументировании того, почему, допустим, данное конк­ретное животное позволяет передать данное конкретное глубинное содержание. Аэто означает, что степень про­извольности в рассмотрении языка символов может быть существенно уменьшена, потому что, как я уже говори­ла, каждый специалист исходит из собственной интуи­ции относительно того, чем данное конкретное существо могло побудить автора символа использовать именно его как символ¹⁴⁵.

Теперь обратимся еще к одному из вышеупомянутых вопросов. Может ли какая-либо неслучайная, сущност­ная связь лежать в основе сходства («напоминания») най­денного человеком символа и реального (или производ­ного от реальных) персонажа нашего мира? Иначе гово­ря, почему символические персонажи напоминают реальных с такой устойчивой повторяемостью?

Я полагаю, что дело здесь может быть в следующем.

Как уже отмечалось, объекты физического мира представляют собой воплощения глубинных структур, полученных на уровне действия универсальных сил. Представим себе, что человеку удалось вступить во взаи­модействие с этим уровнем реальности и он ищет мак­симально адекватную форму для выражения собствен­ного переживания природы какой-либо универсальной силы (или сочетанного действия каких-либо универсаль­ных сил). Если ему удалось успешно осуществить этот процесс сотворения адекватной формы для найденного им содержания, оно, скорее всего, окажется выраженным ана­логично тому, как это происходило и без его участия, т.е. в процессе собственного воплощения универсальной струк­туры в мир. Так и получается, что конкретное глубинное содержание вполне устойчиво воспроизводится в конкрет­ных устойчивых персонажах даже в тех культурах, которые не связаны отношением кросскультурного переноса.

Итак, я предложила ответы на те вопросы, которые поставила выше, когда отмечала, что традиционная мо­дель понимания природы символа не позволяет их ана­лизировать достаточно аргументированно. Разумеется, такие ответы не будут рассматриваться как удовлетворя­ющие человеком, не готовым принять предлагаемое мной представление о логике происходящего в физическом мире как о процессе, имеющем свою предысторию. Но тогда он неизбежно оказывается в рамках плоскостной модели эволюции и сталкивается со всеми теми сложно­стями, которые я отмечала по ходу анализа. Поэтому, в принципе говоря, основной акцент в понимании приро­ды языка символов падает на мировоззренческий выбор.

Если же принять предлагаемую объемную модель эволюции, то на многие вопросы удается дать вполне рациональные ответы. Это, на мой взгляд, очень важный позитивный момент, поскольку позволяет переместить проблему символизма в плоскость научного рассмотре­ния за счет того, что, с одной стороны, уменьшается субъективизм в интерпретации символов, неизбежный в том случае, если мы исходим из случайного характера свя­зи символа с выражаемым им содержанием¹⁴⁶ и ищем обоснование такой связи. И с другой, — акт постижения глубинного содержания и выражения его в символах пе­рестает выступать как мистический, иррациональный, обретая статус, пусть и чрезвычайно значимого, но со­вершенно естественного познавательного феномена.

Теперь попробуем ответить на вопрос, почему глу­бинное содержание не может быть выражено средства­ми языка, сформировавшегося в процессе взаимодей­ствия с поверхностными структурами?

На первый взгляд, ответ очевиден: потому и не мо­жет, что средства репрезентации поверхностных струк­тур не годятся для выражения глубинных. Однако такой ответ мало что проясняет: он, фактически, тавтологичен. Сложность же здесь, на мой взгляд, состоит в том, что, по существу, для выражения символических содержаний используются те же образы, которые мы используем для репрезентации обыденной реальности, тот же есте­ственный язык, с помощью которого мы описываем ре­зультаты нашего взаимодействия с поверхностными структурами. Тем не менее, мы называем и образы, и язык, выражающие глубинные содержания, символичес­кими. На каком основании мы это делаем? Чем отлича­ется упомянутый в разговоре осел соседа от осла Апулея? (Кроме того, конечно, что один — реальное существо, а другой — литературный персонаж.) Что дает нам основа­ния считать изображение голубя, сделанное ребенком в зоопарке, реалистическим рисунком, а изображение го­лубя алхимиком в его трактате — символическим? Оче­видно, контекст, в котором мы встречаемся с той или иной конкретной формой репрезентации человеческого опыта. Но что именно в контексте? Мне думается, то осо­бое, что позволяет оценить нам некий текст, как симво­лический¹⁴⁷, — это разного рода несообразности, которые мы замечаем в нем. (Когда я говорю о несообразностях, то имею в виду те его особенности, которые бросаются в глаза из-за того, что для обычных описаний они выгля­дят странными, неорганичными.)

Ну например, герой волшебной сказки для того, что­бы расколдовать принцессу, убивающую претендентов на свою руку и сердце, если те не отгадают ее загадки, дол­жен ночью не только последовать за ней по воздуху, но и стегать ее прутом изо всех сил, но так, чтобы она не про­снулась. Можно ли представить себе нечто подобное в жизни? (Здесь особенно странным является не требова­ние лететь по воздуху, а пожелание стегать прутом, но так, чтобы персонаж продолжал спать.) Или же такое: часто ли приходится видеть змею, кусающую свой хвост, или лошадь с рогом на лбу, или животное с когтями орла, головой человека, туловищем льва?

Конечно, предложенная характеристика символичес­ких текстов — как таких, где обычные образы (или их час­ти) и обычные выражения сочетаются необычным образом или выполняют необычные функции, достаточно расплыв­чата. Например, текст (образный или символический) боль- ного-шизофреника также произведет впечатление стран­ного, необычного, наполненного несообразностями. Но мы не станем называть его символическим. Мы скажем, что это адекватная репрезентация расщеплённого сознания.

Так что же позволяет нам не путать странности и несообразности символического текста со странностями и несообразностями текста, порожденного больным сознанием, и отнести первый — к глубинам человечес­кой мысли, нуждающейся в расшифровке и интерпрета­ции, а второй — к проявлениям патологии? И вот на этот- то вопрос ответить совсем непросто, потому что в его ос­нове — проблема различения нормы и патологии, а она, как известно, из числа нерешаемых. Взять хотя бы исто­рическую и культурную обусловленность нормы: то, что в одни века и в одних культурах рассматривалось как нор­ма, в других выступало как патология. Кроме того, суще­ствуют многочисленные пограничные состояния, кото­рые — при одном взгляде на них — могут быть отнесены к норме, при другом — к патологии. Наконец, поскольку мы не до конца понимаем природу психических и личност­ных нарушений, вполне может быть, что то, что мы оце­ниваем как продукт расколотой психики по существу представляет собой проявление измененного состояния сознания. Ну и так далее.

Итак, с учетом сделанной оговорки, будем в качестве рабочего использовать представление о символическом тексте как о таком, в котором привычные для нас образы (или их детали) и понятия сочетаются непривычным спо­собом или используются для выполнения неожиданных фун­кций. Такое представление помогает нам плотнее при­близиться к вопросу о том, в чем отличие естественного языка, применяемого для описания поверхностного вза­имодействия человека с миром, от символического. Со­вершенно очевидно, что не в самих образах и не в самих понятиях¹⁴⁸. (Разумеется, символические образы и сим­волические понятия по содержанию будут отличаться от тех, что используются для репрезентации опыта взаимо­действия с поверхностными структурами, но в данном случае я говорю о форме.)

Так в чем же? Как я уже упоминала, вероятнее всего, следует обратить внимание на необычность сочетаний обычного и необычность функций обычного. Эти качества мы обнаружим и в символике сновидений, и в символи­ке мифов, и в волшебных сказках, и в алхимических изыс­каниях. Откуда берется такая необычность?

Если исходить из того, что человек не измысливает символическое содержание, а лишь извлекает его из сво­его опыта взаимодействия с миром глубинных структур и дает ему максимально адекватное выражение, мы дол­жны признать, что в мире глубинных структур возможны такие сочетания элементов, которые не встречаются в нашем мире. И это безусловно так: если бы это было по- другому, тогда и формы выражения сочетаний элемен­тов символических текстов не казались бы нам странны­ми, необычными, удивительными. А это означает, что специфика вещества-носителя нашего мира налагает определенные ограничения на возможности реализации глубинных структур. Потому что то, что мы имеем в на­шем мире, и то, что существует в мире универсальных сил, структурно — одно и то же. Отличие — в веществе- носителе наших миров. Но это означает, что ограниче­ния на сочетаемость элементов налагаются именно при­родой вещества-носителя. Отличие вещества-носителя нашего мира — в большей представленности энергии инь — женской, косной, пассивной, обволакивающей, оформляющей, приземленной. И значит, именно боль­шая «иньскость» нашего мира препятствует реализации тех сочетаний, которые в принципе возможны в более янском мире.

Когда человек создает предпосылки для взаимодействия с миром глубинных структур, он видоизменяет свою приро­ду так, чтобы в ней могли получить отклик и те компоненты действительности¹⁴⁹, которые в обычном состоянии при обычных условиях не получают резонанса в человеческой натуре. Иначе говоря, он расширяет границы своего внутрен­него мира таким образом, что в нем оказываются представи­мы и те содержания, восприятие которых обычно находит­ся за пределами его возможностей. О том, что для этого нуж­но, мы говорили в других разделах.

Разумеется, подобное расширение возможностей может произойти и спонтанно, — такие случаи известны: нередко это является следствием перенесенных тяжелых заболеваний, особенностей функционирования психи­ки, определенных личностных нарушений. Все эти ва­рианты небезопасны¹⁵⁰.

Итак, чтобы получить возможность извлечь и реп­резентировать символическое содержание, человек дол­жен трансформировать свою природу таким образом, чтобы в ней нашли отклик и могли быть представлены глубинные структуры и те типы взаимодействия универ­сальных сил, которые возможны в альтернативной реаль­ности. Но поскольку, как мы говорили, иная природа вещества-носителя нашего мира налагает ограничения на возможность сочетания элементов, постольку и по­лучается, что продуцируемые человеком символы, даже если и напоминают объекты реального мира, но фигурируют в тех сочетаниях или выполняют те функции, которые нео­бычны для нашего мира. С этим-то обстоятельством и свя­зано то, что язык символов, вроде бы обычный (в том смысле, что не какой-то особый, даже слова которого мы никогда не слышали), все-таки позволяет передавать со­держания, не характерные для нашего мира.

Таким образом, человек не может использовать обычный язык образов и обычный естественный язык для выражения символического содержания потому, что варианты сочетаний элементов образов и понятий, до­пускаемые нашими обыденными языками, меньше, чем это требуется для передачи глубинного знания. В то же время, элементы естественных языков — как образного, так и вербального — включаются в язык символов, по­скольку а) являются единственно возможной для челове­ка (как существа физического мира) формой репрезен­тации каких бы то ни было впечатлений (будь то впе­чатления от взаимодействия с миром поверхностных структур или с миром глубинных структур); и б) если че­ловеку удается найти адекватное выражение собствен­ных переживаний глубинного содержания, оно совпа­дает (по крайней мере, оказывается весьма близким) с той формой, которую данная универсальная сила объек­тивно имеет в качестве своего выражения в физическом мире. А это значит, что и средством ее репрезентации могут служить стандартные элементы обыденных язы­ков — образы, понятия (хотя их содержание, конеч­но, будет иным).

Итак, я рассмотрела, как формируется глубинное знание, выражаемое в языке символов. Это сделало по­нятным, что некорректной является постановка вопро­са о том, почему изображение (или идея) данного суще­ства выражает данное символическое содержание. Уда­лось выяснить, что именно в языке символов является отличительным по отношению к обыденным языкам. Было показано, почему элементы «поверхностных язы­ков» используются в «глубинном», и почему результиру­ющие репрезентации символических содержаний напо­минают объекты физического мира. Это, в свою очередь, позволило осознать, в связи с чем обыденные языки в полном объеме не могут использоваться для передачи символического знания.

8.