Функции аппарата репрессий.

4.3.11.

4.3.12. Репрессивный аппарат принимает на себя длинный перечень функций:

- тотальная слежка (для чего тщательно культивируется состояние всеобщего доносительства - «1984», «451? по

Фаренгейту», отслеживание массовых настроений, провокации - «451? по Фаренгейту», «1984», «Мы», «Утопия-14»,

технологическая аппаратура - «1984», «451? по Фаренгейту», «Мы», «Утопия-14», провоцирование внешнеполитическими силами - «1984»)

- поиск и поимка преступника (массовая мобилизация - «451? по Фаренгейту», технологические средства - «1984», использование полиции или спецслужб - практически все антиутопии «напряженной модели»)

- подавление масштабных выступлений насилием - армия,

- физическое уничтожение преступника

- перевоспитание преступника (насилием, пытками - «1984», прямым психологическим воздействием на личность - «Мы», «1984»).

Следует иметь в виду, что развитый репрессивный аппарат представлен в большинстве случаев в «напряженных» моделях. При этом парадоксален факт того, что в большинстве случаев аппарат подавления предельно централизован, однако не предпринимает попыток получить власть в свои руки. За исключением тех случаев, когда он создавался как органичный симбионт непосредственно исполнительной власти («1984»). В редких случаях правительство и основы государственного устройства остаются за кадром («451? по Фаренгейту»), а внимание концентрируется на социокультурных проблемах и самом аппарате подавления как частной и автономной единицы.

В плане репрессивной политики, редко какая антиутопия «напряженного» типа моделирует феномены, не имевшие аналогов в человеческой истории. Практически весь спектр репрессивных методов дается Гольдштейном в мифической книге мифического «Братства» Океании: «И в соответствии с общим ужесточением взглядов, обозначившимся примерно к 1930 году, возродились давно (иногда сотни лет назад) оставленные обычаи - тюремное заключение без суда, рабский труд военнопленных, публичные казни, пытки, чтобы добиться признания, взятие заложников, выселение целых народов; мало того: их терпели и даже

оправдывали люди, считавшие себя просвещенными и прогрессивными» [30, с. 252].

От лица Гольдштейна Оруэлл проводит собственную мысль, которая определяет смысл романа. Попробуем проследить эту мысль и обосновать следующий тезис, который многим читателям, возможно, покажется кощунственным: Оруэлл не любил Уинстона Смита как персонажа и считал его столь же неправым, сколь неправ с точки зрения читателя О’Брайен. Эти персонажи - симметричные близнецы. только О’Брайен честнее.

4.3.13. «Близнецы» Смит и О’Брайен: торжество принципа «цель оправдывает средства». Мы уже знаем, что О’Брайен вызывал симпатическое преклонение Смита перед ним. Смит поверил О’Брайену еще до того, как тот - якобы! - оказался членом Братства. Смита ожидала тяжелая судьба - арест, пытки комнаты 101, полная перестройка мышления и, фактически, разрушение личности, предательство Джулии, в конце концов - смерть. Все это, как будто, говорит нам о том, что глубинный смысл романа Оруэлла - заключается в безысходности власти Партии, в его мнении о вечности тоталитарного режима, который однажды охватит всю планету.

Но давайте попробуем приглядеться внимательнее к Уинстону Смиту. Что известно нам об этом человеке? В детстве он послужил, вероятно, косвенной причиной смерти матери и сестры (последнюю, возможно, отправили в сиротскую партийную школу) - так он признается Джулии сам [30, с. 217-219]. Это боящийся всего и вся старик, отчаявшийся человек, ненависть которого вызывает, как ни странно, не власть партии.

Власть Партии для него - не безнадежное рабство. В конце концов, до попадания в комнату 101 Уинстон Смит считает, что свобода: 1. состоит в свободе мышления и торжестве - по крайней мере, внутреннем и индивидуальном - здравого смысла [30, с. 158];

2. не может быть в форме внутренней свободы отторгнута партией [30, с. 157-158]. То есть рабом себя Уинстон Смит не считает, а органически не приемлет власть АнгСоца из-за плохих условий жизни, правда, и это нам тоже известно - родился Уинстон Смит до установления власти АнгСоца, но «за всю свою жизнь он не мог припомнить ничего существенно иного». И его отчаянные попытки выяснить лучше или хуже жилось до установления власти Партии [30, с. 142] только говорят нам о том, что не борцом с Партией за Здравый Смысл считает себя этот человек. Уинстону Смиту плохо, ему не нравятся условия жизни. По крайней мере, нам известен мотив - пытаться вынести ему нравственную оценку бессмысленно: беспросветность всеобщей нищеты служит оправданием такой позиции Смита. Но мы установили мотив - исходя из слов самого автора - теперь же нас интересует «состав преступления», из-за которого Уинстона Смита Оруэлл обрек на комнату 101 и смерть.

Для этого нам придется обратиться к иному отрывку - беседе Смита, Джулии и О’Брайена во время «вербовки» влюбленных героев в «Братство».

«Секунды шли одна за другой, огромные. Уинстон с трудом смотрел в глаза О’Брайену. Вдруг угрюмое лицо хозяина смягчилось как бы обещанием улыбки. Характерным жестом он поправил очки на носу.

- Мне сказать или вы скажете? - начал он.

- Я скажу, - живо отозвался Уинстон. - Он в самом деле выключен?

- Да, все выключено. Мы одни.

- Мы пришли сюда потому, что.

Уинстон споткнулся, только теперь поняв, насколько смутные привели его сюда побуждения. Он сам не знал, какой помощи ждет от О’Брайена, и объяснить, зачем он пришел, было нелегко. Тем не менее, он продолжал, чувствуя, что слова его звучат неубедительно и претенциозно:

- Мы думаем, что существует заговор, какая-то тайная организация борется с партией, и вы в ней участвуете. Мы хотим в нее вступить и для нее работать. Мы враги партии. Мы не верим в принципы ангсоца. Мы мыслепреступники. Кроме того, мы развратники. Говорю это потому, что мы предаем себя вашей власти. Если хотите, чтобы мы сознались еще в каких-то преступлениях, мы готовы» [30, с. 224].

Итак, Уинстон Смит понимает, что верить О’Брайену у него оснований нет, но надо отдать должное его смелости: он дает четкое и добровольное признание в своем преступлении - он не верит во власть Партии и Старшего Брата. Оруэлл застал знаменитое изречение прокурора Вышинского: «добровольное признание обвиняемого - царица доказательств». Причем признание Смита было действительно добровольным.

Но дальше ситуация начинает развиваться по нарастающей.

«- Как вы понимаете, для начала я должен задать вам несколько вопросов. В общем и целом, что вы готовы делать?

- Все, что в наших силах, - ответил Уинстон.

О’Брайен слегка повернулся на стуле - лицом к Уинстону. Он почти не обращался к Джулии, полагая, видимо, что Уинстон говорит и за нее. Прикрыл на секунду глаза. Потом стал задавать вопросы - тихо, без выражения, как будто это было что-то заученное, катехизис, и ответы он знал заранее» [30, с. 226].

Итак, в паре Уинстон - Джулия «политические решения» принимает Уинстон. Это важное замечание и к нему мы вернемся на следующих страницах.

Обратим внимание читателя на то, что «ответы он знал заранее» - и это действительно так. По-видимому, опытный провокатор О’Брайен успел уже не раз слушать подобные же ответы.

«- Вы готовы пожертвовать жизнью?

- Да.

- Вы готовы совершить убийство?

- Да.

- Совершить вредительство, которое будет стоить жизням сотням ни в чем неповинных людей?

- Да.

- Изменить родине и служить иностранным державам?

- Да.

- Вы готовы обманывать, совершать подлоги, шантажировать, растлевать детские умы, распространять наркотики, способствовать проституции, разносить венерические болезни - делать все, что могло бы деморализовать население и ослабить могущество партию?

- Да.

- Если, например, для наших целей потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребенку - вы готовы это сделать?

- Да.

- Вы готовы подвергнуться полному превращению и до конца дней быть официантом или портовым рабочим?

- Да.

- Вы готовы покончить с собой по нашему приказу?

- Да» [30, с. 226].

И вот, на одной странице перед нами весь неписаный уголовный кодекс Океании, да и закон о государственной измене тоже. Уинстон Смит не только готов пойти на любое преступление, в том числе и «плеснуть ребенку в лицо серной кислотой», он также и втягивает в это другого человека (решения принимает не Джулия, а Смит!), причем его истинный личный мотив - не свержение власти Старшего Брата, а отсутствие жизненных удобств, нищета и пр.

Теперь обратимся к ситуации с точки зрения О’Брайена. Во- первых, как функционер Министерства Любви - репрессивного аппарата Океании - он является образцом двоемыслия. И с этой точки зрения для него помысел о преступлении является совершенным преступлением. Более того, ему представляется уникальная возможность профилактической санации общества. Какое решение вынес бы суд присяжных Андрею Чикатило, если бы имел заранее неопровержимые доказательства его будущих преступлений? С точки зрения О’Брайена Уинстон Смит и Джулия виновны. Он не знает еще мотивов Смита, но даже допустим, что предполагает в том некоторое благородство: считает, что с властью Старшего Брата Уинстон Смит борется из идейных побуждений, за счастье и свободу всего человечества.

Конец этого диалога - скачкообразно нарастающий апофеоз:

«- Готовы ли вы - оба - расстаться и больше никогда не видеть друг друга?

- Нет! - вмешалась Джулия» [30, с. 226].

Итак, Смит и Джулия готовы даже не убийство - причем особо жестокое - ребенка, однако расстаться друг с другом они не готовы. Это слишком большая жертва для «идейных борцов» - свои собственные человеческие чувства Джулия поставила выше политической борьбы без всяких сомнений, мгновенно и жестко. И за это последнее проявление человечности судьба Джулии будет несколько милосерднее.

Итак, кроме добровольного признания в несовершенных еще преступлениях у О’Брайена появляется первое отягчающее обстоятельство. И тут же появляется и второе - если Джулия решительно не готова поставить идеи выше чувств, то Уинстон. «А Уинстону показалось, что, прежде чем он ответил, прошло очень много времени. Он как будто лишился дара речи. Язык шевелился беззвучно, прилаживаясь к началу то одного слова, то другого, опять и опять. И покуда Уинстон не произнес ответ, он сам не знал, что скажет.

- Нет. - выдавил он наконец» [30, с. 226].

Итак, романтический герой оказывается неспособным сделать самый главный выбор - выбор между политикой и чувствами. Он готов на любую подлость по отношению к другим людям, но даже собственные чувства для него - не безусловный модулятор поведения.

С точки зрения О’Брайена, Джулия менее виновна, чем Уинстон Смит. Означает ли это, что с точки зрения самого Оруэлла прав О’Брайен? Его образ дан весьма лестными характеристиками, он вызывает доверие. Более того, в отличие от Уинстона Смита, который, терзаясь телесно, ищет оправдания своего бунта в духовной сфере, О’Брайен честно сознается: его интересует власть и насилие сами по себе, а не как средства, инструменты. У О’Брайена нет идеализма Уинстона Смита (который приписал О’Брайену мысли и образ героя: «Держался он необычайно серьезно, но в нем не было и намека на узость, свойственную фанатикам. Когда он вел речь об убийствах, самоубийствах, венерических болезнях, ампутации конечностей, изменении лица, в голосе проскальзывали насмешливые нотки. «Это неизбежно, - говорил его тон, - мы пойдем на это не дрогнув. Но не этим мы будем заниматься, когда жизнь снова будет стоить того, чтобы люди жили». Уинстон почувствовал прилив восхищения, сейчас он почти преклонялся перед О’Брайеном» [30, с. 228]).

Вместо того, чтобы оправдывать или обвинять О’Брайена мы бы хотели привлечь внимание читателя к совершенно иной ситуации и совершенно иным рассуждениям, которые по мнению автора позволяют расставить точки над i - кто прав, кто виноват и в чем назидательный смысл романа. Собственно, это позволит нам ответить и на вопрос, который мы уже ставили - предупреждением о чем был роман и памфлет на что или кого он собой представляет.

Во время свидания Уинстона и Джулии происходит следующая сцена.

«Под окном кто-то пел. Уинстон выглянул, укрывшись за муслиновой занавеской. Июньское солнце еще стояло высоко, а на освещенном дворе топала взад-вперед между корытом и бельевой веревкой громадная, мощная, как норманнский столб, женщина с красными мускулистыми руками и развешивала красные квадратные тряпочки, в которых Уинстон угадал детские пеленки. Когда ее рот освобождался от прищепок, она запевала сильным контральто:

Давно уж нет мечтаний, сердцу милых Они прошли как первый день весны Но позабыть я и теперь не в силах Тем голосом навеянные сны.

Но женщина пела так мелодично, что эта страшная дребедень почти радовала слух. Уинстон слышал и ее песню, и шарканье ее туфель по каменным плитам и детские выкрики на улице, и отдаленный гул транспорта, но при всем этом в комнате стояла удивительная тишина: тут не было телекрана

Уинстон праздно глядел на двор из-за муслиновой занавески. Женщина с красными руками все еще расхаживала между корытом и веревкой. Она вынула изо рта две прищепки и с особым чувством запела:

Пусть говорят мне: время все излечит,

Пусть говорят: страдания забудь.

Но музыка давно забытой речи Мне и сегодня разрывает грудь.

Всю эту идиотскую песенку она, кажется, знала наизусть. Голос плыл в нежном летнем воздухе, очень мелодичный, полный какой-то счастливой меланхолии. Казалось, что она будет вполне довольна, если никогда не кончится этот летний вечер, не иссякнут запасы белья, и готова хоть тысячу лет развешивать тут пеленки и петь всякую чушь. Уинстон с удивлением подумал, что ни разу не видел партийца, поющего в одиночку и для себя. Это сочли бы даже вольнодумством, опасным чудачеством, вроде привычки разговаривать с собой вслух. Может быть, людям только тогда и есть о чем петь, когда они на грани голода.» [30, с. 199-203].

В этом достаточно длинном фрагменте есть ответы на практически все интересующие нас вопросы. Во-первых, следует обратить внимание, что «нормальную», человеческую жизнь Уинстон Смит наблюдает, спрятавшись за занавеской - это подчеркивается дважды. Идейный борец, он исключен из сферы нормальных человеческих отношений. Он не может знать простого человеческого счастья, поскольку своей борьбой и приматом идей над жизнью сам исключил себя из ее пределов: «Уинстон с удивлением подумал, что ни разу не видел партийца, поющего в одиночку и для себя».

Апофеозом этого момента служит суждение, которое Уинстон выносит из своего наблюдения: «Пролы, вдруг сообразил он, в этом состоянии так и остались. Они верны не партии, не стране, не идее, а друг другу. Впервые в жизни он подумал о них без презрения - не как о косной силе, которая однажды пробудится и возродит мир. Пролы остались людьми. Они не зачерствели внутри. Они сохранили простейшие чувства, которым ему пришлось учиться сознательно. Подумав об этом, он вспомнил - вроде бы и не к месту, - как несколько недель назад увидел на тротуаре оторванную руку и пинком отшвырнул в канаву, словно это была капустная кочерыжка.

- Пролы - люди, - сказал он вслух. - Мы - не люди» [30, с. 220-221].

Прав не Уинстон Смит и не Джулия, прав не О’Брайен и партия. - говорит Оруэлл. Это не люди, они сами поставили политику, утопию, идею выше своей человеческой природы. Правы - пролы, которые продолжают просто жить - будь то власть «буржуа в цилиндрах», Старшего Брата или Гольдштейна. Они не строят вселенского счастья и не борются против вселенской же несправедливости. Они поют сами для себя, развешивают пеленки.

И даже партия признает их свободу, пусть и в уничижительном смысле.

Зная, кто прав (пролы!), мы можем вернуться к вопросу: на кого памфлет и отчего предостережение. Думаю, теперь уже можно ограничиться одной цитатой, которую мы уже приводили: «И в соответствии с общим ужесточением взглядов, обозначившимся примерно к 1930 году, возродились давно (иногда сотни лет назад) оставленные обычаи - тюремное заключение без суда, рабский труд военнопленных, публичные казни, пытки, чтобы добиться признания, взятие заложников, выселение целых народов; мало того: их терпели и даже оправдывали люди, считавшие себя просвещенными и прогрессивными» [30, с. 252]. Роман - памфлет на английское же социалистическое (да и любое другое политическое движение, ставящее целью достижение всеобщего счастья), предостережение от того, к чему может привести готовность вроде бы неплохого человека Уинстона бороться за идеалы любыми методами. И предостережение это не в апофеозе насилия, который разворачивается в Океании. Это предостережение заключается ни много, ни мало в потере таким человеком самой человеческой природы. Английские социалисты рукоплескали завоеваниям Советского Союза, не обращая внимания на цену, которую пришлось заплатить Советам за рывок индустриализации. Апология этого в приписанных Уинстоном О’Брайену мыслях: «Но не этим мы будем заниматься, когда жизнь снова будет стоить того, чтобы люди жили» [30, с. 228]. Приговор этому - в приговоре О’Брайена Уинстону Смиту.

На этом мы завершим размышления относительно репрессивного аппарата в антиутопиях. Нас ждет не менее важная сфера управления - регламентация повседневной жизни и «саморегуляция» антиутопического социума на этой основе.

4.3.14. Регламентация повседневности: исключить

возможность преступления. Пожалуй, один из наиболее сложных вопросов - это регламентация системы быта, повседневной жизни людей и т.д. Данный аспект антиутопического социума вызывает, как правило, наибольший негативный отклик читателя, а, следовательно, активно участвует в формировании «образа антиутопичности».

Отметим основные формы регламентации повседневного поведения:

- насильственный (за счет системы слежения и контроля). Такая форма представлена в романе Дж.Оруэлла «1984» [30].

- поощряемый (за счет создания системы предпочтений или условного «социального заказа» на те или иные поведенческие формы). Такая форма представлена, например, в романе «451? по Фаренгейту» Р. Брэдбери [14]. В данной ситуации контроль над социальным поведением индивида осуществляется мягче - он достигается за счет возможности социальной изоляции индивида, который ведет себя «не как все». Пожарники играют в бридж потому, что так принято. Свободный вечер человек должен проводить в телевизионной гостиной с «родственниками», поскольку так принято.

К данному типу социальной регламентации также можно отнести роман Э. Берджесса «Вожделеющее семя» [11 ]. В силу доминантного фактора антиутопичности - колоссального перенаселения планеты, социально-поощряемы гомосексуальные связи, бездетные или малодетные семьи (одна семья - один ребенок!) и т.д.

- смешанный тип. Он представлен, например, в романе «Утопия-14» К.Воннегута [17]. Класс инженеров следует нормам поведения не под угрозой социальной изоляции, а под угрозой понижения социального статуса (или наоборот - не активного понижения, а «закрытия» возможностей карьерного роста). Однако и в этом случае, можно отметить, что у индивида формируются определенные предпочтения. Наконец, определенные вещи в таком социуме строго навязываются - как например поездка на Лужайку раз в год является строго обязательной для инженеров

- программированный (за счет технических, психологических или иных аспектов). Такой способ регламентации представлен в романах «Мы» Е. Замятина [24] и «О Дивный Новый мир!» О. Хаксли [35]. Автор первого из упомянутых романов не уточняет за счет чего достигается программирование личности, упоминая только литературно-воспитательное воздействие (см. например эпизод о трагедии «Опоздавший на работу»). О. Хаксли, напротив, подробнейшим образом в самом начале своего романа упоминает о технических и психологических средствах такого программирования. Можно отметить несомненное сходство образовательной доктрины «Дивного Нового мира» О. Хаксли и психологической концепции бихевиоризма [96]. За счет этого основные формы социального поведения усваиваются членом общества фактически на уровне безусловных рефлексов. Кроме этого, необходимо отметить и тот факт, что общество, описанное Хаксли, существует на неявных экономических основаниях. Оно предоставляет своим гражданам явное материальное изобилие, взамен требуя от них подчинения. В том числе и подчинения в вопросе использования максимального числа благ такого изобилия (например, в этом обществе приняты игры, которые требуют наиболее дорогостоящего спортивного инвентаря). Однако сразу следует отметить, что экономический стимул, здесь не причина, а следствие.

Схожим образом программируется поведение индивида в повести «Торговцы Космосом» (в русском переводе более известна как «Операция “Венера”») [25]. Однако там программирование не носит государственного характера, если не учитывать тот факт, что несколько мегакорпораций фактически подменили собой государственную систему управления; осуществляется за счет рекламы, а не стимульно-реактивной функции, принятой в бихевиоризме. Кроме этого - система программирования подвижна. Человек может - судя по тексту повести - перейти в «область рекламно-поведенческого контроля» иной мегакорпорации.

Аналогично представлено решение проблемы программирования индивида в условно-дистопическом

произведении Э. Берджесса «Заводной апельсин» [12]. Доминанта антиутопичности в начале романа - общество, где уровень уличной подростковой преступности превышает все мыслимые пределы. В конце романа доминанта антиутопичности смещается на иную проблему - возможность программирования поведения отдельного индивида по государственному заказу (тут и появляется выражение «заводной апельсин»). Э. Берджессу удалось добиться потрясающего по сила психологического диссонанса за счет сочетания в главном герое любви к классической музыке (доходящей при этом до сексуального экстаза) и столь же патологической страсти к насилию. Запрограммированная психически и медикаментозно по заказу государства дальнейшая неприемлемость насилия для главного героя, одновременно означает и непереносимость его к классической музыке. При этом сам главный герой последовательно превращается в жертву насилия со стороны своих прошлых жертв. Однако сочетание любви к музыке и нового образа «невинного страдальца» меняет и психологическое восприятие читателя - теперь читатель на стороне того, кого он недавно считал «чудовищем». Берджесс играет в очень опасную игру на контрастах и, очевидно желая этого, также программирует реакции читателя. Однако данный слой романа критикой был воспринят не в полном объеме, хотя именно служил основным предостережением - методы психологического программирования поведения проще, нежели то представляет антиутопическая прогностика.

- экономический. Редкое проявление в чистом виде встретилось в антиутопическом и дистопическом жанре всего

однажды - в романе «Квота, или сторонники потребления». Однако и там в основу положено психологическое программирование людей на необходимость покупки и только после принятия такого первичного постулата включается полномасштабный механизм экономической стимуляции. Ключевым вопросом регламентации становится не столько регуляция быта, сколько регуляция возникновения и удовлетворения человеческих потребностей.

К данному типу также условно можно отнести механизм «управляемого дефицита», изображенный Дж. Оруэллом в романе «1984» [30, с. 142]. В начале романа откровенно упоминается, что политика партии заключалась в периодическом сокращении производства или распределения вещей, необходимых в быту - пуговиц, шнурков, швейных игл, бритвенных лезвий и т.д. Начало действия романа приходится как раз на период нехватки лезвий для бритья. Только на протяжении нескольких глав все персонажа- мужчины первым делом при встрече спрашивают друг у друга лезвия. Получив же отказ, несколько более холодно и насторожено относятся к собеседнику.

Итак, мы выявили основные механизмы регламентации и социального управления повседневной жизнью индивида в антиутопическом обществе.

Необходимо также отметить и основные стороны повседневной жизни, которые подвергаются регламентации. В первую очередь, это частный и гражданский (как правило, профессиональный) распорядок дня от подъема до отхода ко сну. Во-вторых, это семейные отношения и сексуальная жизнь индивида. В-третьих - круг его общения и основные обсуждаемые проблемы, а также формы досуга. В-четвертых - основные потребляемые им продукты и предметы, необходимые индивиду в быту.

Основные концепции сводятся либо к насильственному (под угрозой наказания), либо к поощрительному (опять-таки под угрозой наказания, оборотной стороной которого является поощрение за правильные действия), либо к программированному регламентированию социального поведения. Следует отметить также, что в чистом виде данные способы регламентации социального и частного поведения индивидов практически ни в одной антиутопии не встречаются, однако доминируют черты какого-либо одного типа.

Итак, контроль, репрессии и саморегуляция на основе регламентации повседневности, личного и социального поведения индивида - это основнные инструменты управления антиутопическим социумом.

Мы рассмотрели социальное пространство, смоделированное в произведениях-антиутопиях. Однако, как мы уже отмечали в разделе, посвященном критериям утопии-дистопии-антиутопии как метажанра, проблема не только и не столько в модели как таковой, сколько в субъективном восприятии текста антиутопии читателем. Один из главнейших механизмов инициации восприятия социума как антиутопического - сопереживание (вплоть до самоотождесвления) главному герою.

Образ главного героя антиутопии романтизирован как образ «благородного мятежника» \ «борца с несправедливостью» как в публицистике, критических статьях, посвященных антиутопиям, так и в серьезных научных исследованиях. Основным мотивом конфликта между героем-протагонистом и обществом Б. А. Ланин называет отказ героя подчиняться садо-мазохистскому импульсу государственного управления в антиутопиях [51]. Однако даже поверхностный анализ образа главного героя в некоторых антиутопиях вызывает определенные сомнения в справедливости этого тезиса: вполне счастлив социальной жизнью в начале романа «Мы» Д-503 и его «бунт» - результат целенаправленного процесса «соблазнения» I-330. Не является благородно-героическим образ трусоватого, погрязшего в проблемах бытовой необустроенности

Уинстона Смита в «1984», тем более что об истинных мотивах его «мятежа» мы уже упоминали. Не являются героями и Бернард Маркс, и Уотсон Гельмгольц в романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» - один добивается признания, удовольствий, женщин и пр.; другому - тесно в определенных ему главноуправителями социальных рамках. Да, Дикарь Джон вполне подходит под образ бунтующего благородного трагического героя, но Джон пришелец извне в Дивном Новом Мире и его ситуация не является типической именно для антиутопии.

Поэтому нам представляется вполне целесообразным подробно разобрать проблему причинности конфликта героя и общества в антиутопиях; понять, почему симпатии читателя на стороне героя и почему столь упорно мы именуем антиутопию жанром «субъективного восприятия».

4.4.