Преступление: закон против традиции.

4.3.8.

4.3.9. «Уинстон не знал, из-за чего попал в немилость Уидерс. Может быть, за разложение или плохую работу. Может быть, Старший Брат решил избавиться от подчиненного, который стал слишком популярен.

между законом и традицией. В Океании образца антиутопического 1984 года не закон имел верховенство, и даже не традиция определяла закон. Традиция, причем не догматизированная и ритуализированная, формальная традиция, и была законом. Когда Уинстон Смит открывает тетрадь в мраморной обложке, чтобы начать свои дневниковые записи, то отношения между традицией и законом устанавливаются совершенно ясно: «Это не было

противозаконным поступком (противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов), но если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или в лучшем случае двадцать пять лет каторжного лагеря» [30, с. 101].

Схожую ситуацию мы обнаруживаем в романе «Утопия-14». «- Белые [одна из четырех команд молодых перспективных инженеров, собираемых со всей Америки для личного развития, определения карьерных перспектив и т.д. в специальном «лагере» - на Лужке - примечание мое, И.Т.] победят! - выкрикнул низкорослый щуплый юнец с большими зубами.

Пожилые взглянули на него с грустным и печальным неодобрением. Сейчас не время для подобных шалостей. Сейчас наступил момент, когда этого делать не полагалось. Это явное проявление дурного тона отравит юнцу все его двухнедельное пребывание здесь, а возможно, и всю последующую карьеру. В одно мгновение он превратился в «мальчишку, который завопил во время мемориальной службы». Этого будет достаточно, никому не придет в голову заниматься им дальше. Разве что он вдруг окажется великолепным спортсменом. Нет его тщедушие и бледная кожа указывали на то, что и эта дорога к прощению для него закрыта

Пол посмотрел на юнца с сочувствием. Ему вспомнились подобные же неудачи, свидетелем которых он был раньше. Человек этот, страшно одинокий, начнет теперь пить, и его никогда больше не пригласят вновь» [17, с. 193].

Итак, возможности карьерного роста для молодого человека закрывает нарушение традиции, причем следствием этого, как думает Пол Протеус, станет то, что «человек этот, страшно одинокий, начнет теперь пить.». Нарушение традиции - причем неписанной традиции - становится причиной социального остракизма.

Вообще же, «Утопия-14» в этом плане - царство абсурда и идеальная иллюстрация. Некий инженер Гарт решил отомстить коллегам за неудачи собственного сына, не сумевшего пройти отбор по показателю интеллекта на обучение в инженерном колледже. Он срезает кору с Дуба, являющегося на Лужке символом социальной корпорации инженеров.

Когда полиция прибыла на остров, чтобы увезти его, полицейские, заразившись этим всеобщим настроением, обращались с Гартом как с самым опасным преступником века

“И только когда мы уже прибыли сюда и встал вопрос о предъявлении мне обвинения, они, наконец, спохватились”, - простучал он.

Пол - и сам охваченный благоговейным ужасом перед преступлением Гарта - не сразу понял, в чем дело.

“Как это?” - простучал он.

“Ха, - простучал Г арт. - А в чем состоит мое преступление?”

Пол недоумевающее усмехнулся.

“Убийство дерева?” - выстучал он.

“Покушение на убийство дерева, - выстучал Гарт. - Эта штука все еще жива, хотя, по-видимому, никогда больше не будет приносить желудей”» [17, с. 298-299].

И проблема не в том, что Гарт нарушил юридически установленное течение сбора младших и талантливейших инженеров. Проблема в том, что он - едва не послужил причиной гибели олицетворения Традиции: «- Таков наш обычай, - говорил Кронер, - обычай, установившийся здесь на Лужке, - наш обычай на нашем Лужке [выделение мое - И.Т.] - встречаться под нашим деревом, нашим символом силы корней, ствола и ветвей, нашим символом мужества, единства, стойкости и красоты» [17, с. 193­194].

Источником репрессивных методов в антиутопии является, таким образом, некая Традиция, а вовсе не закон. Это выглядит вполне обоснованным хотя бы и потому, что закон связывает не только преступника, но и правоохранителя. Правоохранитель должен и вынужден действовать в рамках собственных законов, ни один же «старший брат» не согласиться так ограничить свои действия. «Великий стратег был более чем стратегом. Стратег всегда крутится в рамках своей стратегии. Великий стратег отказался от всяких рамок. Стратегия была лишь ничтожным элементом его игры, она была для него так же случайна, как для Андрея - какой-нибудь случайный, по прихоти сделанный ход. Великий стратег стал великим именно потому, что понял (а может быть, знал от рождения): выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет отказаться в нужный момент от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится - отказаться и от них.» [33].

Впрочем, следует отметить, что есть еще два источника инициации репрессий. Во-первых, это, собственно, маниакальная жестокость («жестокость ради жестокости» О’Брайена). Во-вторых, предельно-рациональное, прагматичное отношение к людям, которое для инициации репрессий не нуждается ни в Законе, ни в Традиции.

В систему «традиция-репрессия» необходимо тогда добавить два элемента: актора-субъекта и индивида-объекта насилия. Их отношения можно охарактеризовать словосочетанием «полное бесправие» объекта по отношению к субъекту. Апологию этого бесправия личности по отношению к обществу и государству мы находим у Е. Замятина: «У меня по отношению к Единому Государству есть это право - понести кару, и этого права я не уступлю. Никто из нас, нумеров, не смеет отказаться от этого единственного своего - и тем ценнейшего права. Так вот - если капнуть [кислоты на лакмусовую бумажку - реактива на индикатор - примечание мое, И.Т.] на идею «права». Даже у древних - наиболее взрослые знали: источник права - сила, право - функция от силы. И вот - две чашки весов: на одной грамм, на другой - тонна, на одной - «я», на другой - «Мы», Единое Государство. Не ясно ли - допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну - это совершенно одно и то же. Отсюда - распределение: тонне - права, грамму - обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты - грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны» [24, с. 383].

В ситуации торжества недогматизированной, неоформленной Традиции над законом, при полном бесправии личности пытаться изучать содержательную специфику преступления бесполезно. Любые преступления должны соотноситься с «триединой целью» существования всего государственного аппарата антиутопии. Мешают ли действия индивида всеобщему счастью? Нарушают ли они общественную стабильность? Покушается ли индивид на власть вождя и иерархический принцип социальной структуры? Ответ «да» на любой из этих вопросов запускает сложный механизм репрессий. «- Вот уж Комиссар-то действительно виноват, - проговорил капитан. - Он предал не только брата. Он предал Государство и свое высокое положение в этом Государстве.

Он совершил самое отвратительное и самое глупое из преступлений, понимаете ли» [11, с. 238-239].

Однако если содержательно рассматривать преступления в антиутопии невозможно, рассматривать методы репрессивной политики как частности также не имеет смысла, то вполне резонной представляется попытка генерализации функций репрессивного аппарата в системе антиутопий.

4.3.10.