М. М. Бахтин.

Михаил Михайлович Бахтин (1895 — 1975 гг.), выдающийся русский философ и филолог, оказал огромное влияние как на отечественную, так и на западную теории смеха. К проблеме смеха он обращается в большинстве своих работ, но в наибо­лее полном виде его философия смеха отражена в труде «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса».

Праздничные, карнавальные формы народной жизни, санкциони­рованные смехом, противостоят официальной церковной и религиоз­ной культуре. Смех организует иной мир человеческой жизни, непод­цензурный и подчиняющийся своим специфическим правилам, то есть принадлежащий к особой сфере бытия. «Карнавал не созерцают, — пишет Бахтин, — в нем живут»... Карнавальный смех, во-первых, всенароден, смеются все, это — смех «на миру»; во-вторых, он — универсален, он направлен на все и на всех (в том числе и на самих участников карнавала), весь мир представляется смешным, восприни­мается и постигается в своем смеховом аспекте, в своей веселой отно­сительности; в-третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он веселый, ликующий и — одновременно — насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и хоронит и возрождает. Таков карнавальный смех»³.

Существуя в сфере действия особых законов игры и свободы, кар­навал временно освобождает празднующих от всех иерархических отношений, социальных норм и запретов. Нищие избираются короля­ми, к королям обращаются как к нищим; на празднике царит «обрат­ная» логика, меняющая местами верх и низ, перед и зад. Карнаваль­ный смех снижает и возвышает, развенчивает и увенчивает, формируя своеобразную народную утопию hic et nunc, нивелирующую сослов­ные и имущественные различия и провозглашающую универсальное равенство.

¹ Луначарский А. В. О смехе. С. 442.

² См.: Эльсберг Я. Е. Вопросы теории сатиры. М., 1957; Николаев Д. П. Смех — оружие сатиры. М., 1962; Мiнчин Б. М. Деякі питання теорії комічного. Київ, 1959.

³ Бахтин М. М. Указ. соч. С. 12, 17.

4 8

Подобное смеховое равенство официально не санкционируется, оно, скорее, является выражением глубинных основ народного миро­воззрения. С этой точки зрения праздник «изначален или безнача-лен»¹, он — первичная форма человеческой культуры. Соответствен­но празд-ничный смех рассматривается Бахтиным как своеобразный архетип всех позднейших форм комического. Юмор, ирония, сатира, пародия, сарказм предстают как редуцированные формы этого целос­тного смеха, этимологически родственные ему, но определенно не тож­дественные. К примеру, сатира абсолютизирует лишь одну из сторон карнавального смеха, а именно сторону отрицающую, разруши­тельную. Отказавшись от амбивалентности и стремления выслушать точку зрения собеседника, сатира становится закрытой, «несмею­щейся».

Разделяя смех на карнавальный и редуцированный, философ под­черкивает принципиальную невозможность подхода к разным типам смеха с унифицированных позиций. Изучение средневекового или ренессансного смеха с точки зрения культурных и эстетических норм Нового времени представляется модернизированным и поэтому не­верным.

История смеха — это в первую очередь история борьбы с односто­ронней серьезностью, которую Бахтин считает антитезой смеха. Серь­езность монотонна и монологична; в ней чувствуется угроза или страх, закрытость для других точек зрения. Сфера существования серьезно­сти — остановившееся время вне движения и развития, иллюзия само­достаточности и догматической истинности. Смех диалогичен и поли-фоничен — он всегда открыт изменениям и развитию, истина же нахо­дится в процессе становления и самоотрицания. Угроза, страх, офици­озное давление в смехе нивелируются: он противопоставлен насилию, патетике, идеологической истошности и самодовольной уверенности в истинности тех или иных взглядов. Любое истинно великое явление, по Бахтину, никогда не бывает односторонне серьезным и всегда вклю­чает в себя нечто из сферы смешного. Явление, существующее вне сферы смеха, становится страшным или оторванным от реальной жиз­ни. Все, что боится смеха — или угрожающе авторитарно, или внут­ренне ничтожно и в любом случае статично и мертвенно. Все истинно великое не противопоставлено изменению и развитию, а следователь­но, и осмеянию.

Идея изменения и развития, имманентная смеху, переосмыслива­ется философом также в плане дихотомии разума и телесности. Ра-

См.: Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. М., 1986. С. 79.

49

зум при всех своих возможностях имеет тенденцию к догматическому оформлению идей, их канонизации, что равносильно смерти в посто­янно изменяющемся мире. Живое тело в отличие от разума находит­ся в постоянном процессе изменений¹ . Именно поэтому смех всегда стремится к полюсу телесности. «Тело» понимается не в современном биологическом или физиологическом значении, а в специфическом, космическом плане. Телесное начало в смехе не индивидуализирова­но, не отграничено от остального мира; носитель телесного начала — не человек, а народ в целом. С этой коллективностью связана избы­точность смеховых образов — пиршественных, скатологических, где физиологическая жизнь бьет через край.

Бахтин пытается проследить элементы карнавальной народной жизни с ее телесностью, полифонизмом, разрушением иерархий на примере позднейшей литературы, в частности в творчестве Н. В. Го­голя, Ф. М. Достоевского, и приходит к интересным, неожиданным выводам и обобщениям.

Влияние идей Бахтина на теорию смеха можно обнаружить у боль­шинства современных исследователей, как отечественных, так и зару­бежных. Особенно стоит выделить работы В. Я. Проппа, Д. С. Лиха­чева, а также ученых саранской школы: Р. И. Александровой, О. В. Брейкина, В. А. Писачкина и др.