Неолиберализм.

В начале 1970-х гг. рост экономических связей между государствами и растущая роль транснациональных корпораций запустила процесс интернационализации мировой экономики и привела промышленно развитые демократические страны в состояние, характеризуемое «множеством проблем мировой политики, множеством акторов (не только государств) и неэффективностью использования силы для решения многих проблем»[229].

Основные положения неолиберализма были сформулированы Робертом Кеохейном[233] в его книге «После гегемонии», 1984 года ‑ комплексном исследовании сотрудничества среди развитых капиталистических стран[234]. Тема сотрудничества экономически развитых в условиях взаимозависимости и международно-правовых механизмов постоянно дополняется неолибералами. В традиционной борьбе за лидерство, государство-победитель занимало место гегемона, определяющего направление развития всей системы международных отношений. В современном мире установился мирный и консенсусный порядок ‑ «международный режим», в котором ни одно государство не было гегемоном. «США, утверждал Кохейн, в послевоенную эру золотого стандарта доллара, могли какое-то время выступать в качестве гегемона Запада, но после отмирания Бретонвудской системы в начале 1970-х гг., Соединенные Штаты стали просто партнером, хотя и крупным, в новом многостороннем порядке, основанном на рациональном экономическом обмене и сотрудничестве»[235]. Международные режимы стали механизмами для упрощения децентрализованного сотрудничества на мировой арене, заменив собой идею мирового правительства.

В конце 1980-х природа политики меняется: игроков стало больше, возрастает роль частных субъектов на транснациональном и внутреннем уровне; расширился список проблем, стоящих на повестке дня; растет экологическая взаимозависимость, взаимозависимость в финансах и торговле. Произошло то, что Дж. Най называет «перераспределением силы». «Равновесие сил не изжило себя, но его возможности определять стратегию государств более ограничены»[236]. Сила – это мощь, которую в либеральном понимании требуется разделить на смысловые части.

Место и роль силы зависит от той части мировой политики, в которой она применяется. В определении Дж. Ная мировая политика – это «шахматная игра на трехмерной доске», верхний уровень в которой составляют «классические» межгосударственные отношения на основе баланса силовых возможностей (мир однополярен); средний уровень – экономические отношения (многополярен); нижний уровень – транснациональные элементы: терроризм, международная преступность, экологические угрозы (здесь как раз и требуется применение мягкой силы)[241]. Для победы на каждом уровне нужно адекватное соотношение ресурсов и инструментов.

Жесткая сила – это экономическая и военная сила, и она по-прежнему не теряет своего ключевого значения в международных отношениях. Вероятно, традиционная теория силы из политического реализма широко распространилась во все мирополитические теории. В неолиберализме жесткая сила или «жесткое могущество», ‑ это способность к принуждению, обусловленная военной и экономической мощью страны»[242]. В процессе своего применения, жесткая сила тесно переплетается с разными аспектами мягкого влияния. Тем не менее, рост авторитета так называемых новых, негосударственных акторов международных отношений, не располагающих собственными вооруженными силами, но стремящихся установить и закрепить свое международное влияние, активизирует процесс практического применения ресурсов мягкой силы.

Таблица 6

Неореализм и неолиберализм: основные различия

Современные деформации силы демонстрируют трансатлантические отношения. Европейцы строили мировой порядок освободившись от законов и даже сознания политики силы, ‑ уверяет Роберт Кейган. «В последние десятилетия у Европы сложилось иное представление о роли силы в международных отношениях,… что привело к отказу от принципа равновесия сил, отказу от гегемонистских амбиций отдельных государств, от системы равновесия с ее неизменной национальной ориентацией и традиционной политикой интересов»[243]. Право, а не сила; соблазн, а не принуждение; многосторонний, а не односторонний подход, - основы «идеальной» политики Европы, превосходства европейского миропонимания и жизнеспособности проекта Евросоюза. И склонность европейцев заниматься своими делами вполне понятна. При этом «многие европейцы понимают, что многосторонняя дипломатия возможна и без многополюсного баланса военных сил, и были бы рады разделить с США их “мягкое” могущество при условии, что Америка перейдет к внешней политике, предполагающей большее сотрудничество. Наращивание европейского “мягкого” могущества пойдет в актив или в пассив для США лишь в зависимости от самой американской политики и от того выбора, который сделают Соединенные Штаты» [244].

На противоположной стороне мира мягкая сила Китая соответствует европейским стандартам. Махбубани Кишор ‑ декан сингапурской Школы публичной политики имени Ли Куан Ю: «в своей книге «Новое азиатское полушарие» я подробно рассматриваю причины быстрого роста Китая и пишу о семи столпах западной мудрости: свободный рынок, наука и технологии, меритократия, прагматизм, культура мира, верховенство закона и образование»[245]. С момента «конца истории» прошло уже двадцать пять лет, а политические элиты Китая строят модель, в общем альтернативную западной, но опирающуюся на сочетание экономического роста и национализма. «На международном уровне эта идеология, в равной мере разделяемая Китаем и Россией, нашла свое выражение в создании Шанхайской организации сотрудничества (ШОС, 2001)…. основанная Россией, Китаем и четырьмя центральноазиатскими странами, эта региональная организация заявляет свое абсолютное уважение к национальному суверенитету государств и сделала уже несколько попыток ограничить влияние Америки в Центральной Азии. …[Россия и Китай] часто говорят, что по-прежнему считают либеральную демократию своей долгосрочной целью»[246].

Таблица 8

Термины либерально-идеалистической теории

Экономический компонент баланса сил – основа рассуждений радикального направления неолиберализма. Один из главных архитекторов «нового мирового порядка» ‑ Фрэнсис Фукуяма первая публикация которого в России состоялась в 1990 г.[247], утверждает: «В предвидимом будущем мир будет разделен на постисторическую часть и часть, застрявшую в истории. В постисторическом мире основным направлением взаимодействия между государствами будет экономика, и старые правила политики с позиции силы утратят свое значение. …. Будет иметь место значительная экономическая конкуренция, но мало военной. Постисторический мир будет по-прежнему разделен на национальные государства, но националистические движения в нем будут жить в мире с либерализмом и будут выражать себя все больше только в сфере частной жизни. Тем временем экономическая рациональность подточит многие традиционные черты суверенитета, объединяя рынки и производства»[248]. История «закончилась» победой либеральной экономики и политики; стремление к комфортному самосохранению победило желание рисковать жизнью в битве за престиж; борьбу за господство в мире сменило всеобщее и рациональное признание.

Глобализационный подход рассматривает глобализующийся мир[249] как сумму универсальных ценностей и потребностей, коммуникативную общность, «большую деревню», с различиями только цивилизационными (разницей культур), да и эти барьеры не являются непреодолимыми. Угрозы существуют, но представления о них диктуются господствующей идеологией. Логика истории такова, что западные ценности и институты обладают универсальной применимостью, ‑ убеждает Ф. Фукуяма. «Существует глубинный исторический механизм, который ведет к долгосрочной конвергенции поверх культурных границ: во-первых, наиболее сильно в экономике, затем в сфере политики, и наконец (в наиболее отдаленной перспективе) ‑ в культуре. …. современная демократия – это секуляризированная версия христианской доктрины о всеобщем равенства людей. …В первую очередь этот процесс [распространения экономической модели] движется вперед благодаря современной науке и технологиям, способности которых создавать материальное богатство и орудия войны настолько велики, что делают науку и технологии необходимыми для всех обществ. …. Экономическое развитие, в свою очередь, ведет к либеральной демократии … возникновению среднего класса с правами собственности, сложного гражданского общества»[250].

Глобальные процессы современного мира повысили степень чувствительности во взаимной зависимости, и в то же время снизили степень уязвимости международных отношений на уровне региона. «Один из парадоксов нашего времени заключается в том, что одновременно с глобализацией в мире усиливается регионализм. Европа интегрируется и уже вышла за пределы своих традиционных границ. Америки тоже объединяются при помощи Североамериканского соглашения о свободной торговле, а затем и соглашения о свободной торговле Северной и Южной Америки. Глобализация и регионализм - это две стороны одной медали, созданной одними и теми же влиятельными рыночными силами…. В Восточной Азии регионализм менее выражен, чем в Америках и Европе. Он все еще пластичен, податлив, а его окончательная форма зависит от политических решений и стратегического выбора»[251].

«Регионализм – дитя глобализации, понимаемой как тенденция к преодолению границ между странами, - полтора десятилетия умиляет экспертов своими достижениями в экономике и политике. За те же 15 лет он полностью подорвал основу региональной безопасности»[252]. Следуя неолиберальной теории, механизмы комплексной взаимозависимости, заменившей идею коллективной безопасности, должны создать универсальные условия для безопасности на уровне региона. «Коллективная оборона», основанная на принципах консенсусного решения, ‑ его теоретическое «прочтение» в Европе, ‑ может быть применим преимущественно в двусторонних, но не в многосторонних отношениях стран Азиатско-Тихоокеанского региона.

«Огромное увеличение международной торговли, взаимозависимости государств делает их зависимыми от географии и безопасности транспортировки товаров. Все более ощутимо мировая политика садится на оси не караванных путей, как тысячу лет тому назад, или железных дорог, как в XIX или ХХ веке, а морских путей — существующих и перспективных. Рост авиаперевозок лишь частично корректирует, но не отменяет эту тенденцию»[253]. Действительно, путь из Атлантического в Тихий океан, как и кратчайший маршрут транспортировки углеводородов из зоны Персидского залива, проходит по водам Индийского и Тихого океанов. Контроль этого пути, прежде всего его начального – малаккского отрезка, всеми ведущими региональными игроками рассматривается «в качестве ключевого элемента проблемы обеспечения безопасности, поскольку его блокирование неизбежно вызовет коллапс их экономик, что будет означать национальную катастрофу»[254]. Существует, однако, и другое мнение: «взгляд на карту и беглое ознакомление со схемами морского судоходства показывают, что жизненно важный характер этого морского пути, мягко говоря, преувеличен»[255]. Географическая условность тихоокеанских морских маршрутов создает критическую зависимость от импорта сырья, прежде всего энергоресурсов. Гарантия доступа к морским торговым путям, увеличение флота крупных торговых и нефтеналивных судов[256] определяет приоритетные задачи национального развития.

«Коллективная безопасность» в АТР – это способ заявить о сильной позиции, так как в случае недостаточно активного поведения в регионе можно остаться на обочине. Азиатская модель безопасности, исторически основанная на дипломатии интеграционных организаций[257] и двусторонних переговорах, не способствует взаимопониманию в территориальных спорах. В свою очередь, именно вопросы принадлежности островов, находящихся на пересечении морских транспортных путей, заставляет действовать с позиций силы – мягкой либеральной силы и жесткого либерального могущества. В целом можно отметить несколько тенденций 2010-х годов: двусторонние споры вокруг островов дрейфуют к трехсторонним и многосторонним; появились четко очерченные военно-политические союзы с большим количеством участников; локальные хронические конфликты переводятся в иное состояние. Соперничество все больше становится морским, углубляя раскол между морской и континентальной Азией, что со всей очевидностью видно на островных участках национальных границ. Пространственная система АТР, в которой обеспечение региональной стабильности (статус-кво) поддерживалось силами «среды» ‑ «“фоновых” стран, способных нейтрализовать все полюса-лидеры, или как минимум, один мощный полюс», смещается к «бесспорному преобладанию разного, но всегда жестко ограниченного круга наиболее сильных государств»[258]. Современная лидерская система Тихого океана, выстраивается вокруг держав «моря», вкладывающих все силы в военно-политическое сотрудничество нового уровня, постепенно возвращает к традиционному пониманию «коллективной обороны».

Итак, с 1970-х годов, когда наглядно взаимозависимость мира стала ощутима в сфере международной торговли и движении капитала, ядерной угрозе и опасности глобальной экологической катастрофы, в теории появляется понятие «комплексной взаимозависимости». Комплексная взаимозависимость - это не гармония, это зависимость друг от друга, которая часто плохо уравновешена. Термин был определен достаточно широко, чтобы коснуться самых разнообразных транснациональных проблем и контактов. Сама по себе неолиберальная идея «комплексной взаимозависимости» заменила идею коллективной безопасности.

Таблица 9

Международные отношения в неолиберальной теории[259]:

Участник 1 (актор) + Участник 2 (актор)… = МО = анархия