II. ГРАЖДАНСКАЯ ПРАВОСУБЪЕКТНОСТЬ

Из числа двух групп субъектов гражданского права - лиц физических и юридических - цивилистическая доктрина империализма сосредоточи­вается почти исключительно на последних, уделяя первым более чем скромное внимание, ограниченное едва ли не всецело оценкой правовой природы соответствующего явления.

В начале ХХ в. Дюги и стоявшие на аналогичных позициях его совре­менники пытались вовсе упразднить категорию правосубъективности. При этом сам Дюги противился сохранению названной категории в принципе, независимо от ее конкретной отраслевой принадлежности. Как отмечается в его Курсе конституционного права, раз не существует субъективных прав, то не может существовать и обладающих правосубъективностью их носите- лей^[163]. Пребывавшие в том же теоретическом фарватере буржуазные цивили­сты защищали сходные выводы, оперируя, однако, не любыми вообще, а лишь гражданскими субъективными правами. Так, германский юрист

Шварц, для которого призвание права состоит в том, чтобы обеспечивать достижение определенных целей, лишь по внешней видимости индивиду­альных, а по сути своей общественных, предлагал исключить из научного обихода понятие субъекта права, заменив его понятием правовой цели^[164] . От этой ликвидаторской в отношении правосубъективности ориентации неда­леко ушли установки как психологической школы, переносившей субъекта права из реального мира в области психических переживаний, так и школы нормативной, объявлявшей его не более чем внешним рефлексом юридиче­ской нормы, телесным олицетворением последней.

Но если в годы, предшествовавшие второй мировой войне, концеп­ции такого рода еще могли кое-кого завораживать своей не выходящей за рамки «чистой» науки «оригинальностью», то распознанная во всей ее отвратительности в военное время кровавая практика немецкого фашиз­ма, пытавшегося не на словах, а на деле упразднить человека как лич­ность, превратить его из субъекта в объект, не могла не вызвать, пусть с большим опозданием и дорогой ценой, даже в буржуазном правоведении известного отрезвления. В работах, опубликованных во время войны и вскоре после ее окончания, категория правосубъективности не только не ставится под сомнение, а наоборот, берется под прямую защиту против нападок со стороны былых ее критиков.

Вот что, например, в 1947 г. писали авторы, считавшие себя учени­ками Дюги и посвятившие его памяти свою книгу.

«Дюги отрицает существование субъективного права как такового... ибо оно заключается в особом качестве человеческой воли подчинять себе волю других лиц...», между тем как «внутренняя природа» этой воли дела­ет ее непознаваемой, и в то же время «любые воли равны, включая волю управляющих и управляемых». В действительности, однако, когда, на­пример, «собственник решает использовать вещь определенным спосо­бом... за ним признается соответствующая власть не во имя его воли, а во имя его законного интереса... В субъективном праве имеется, таким обра­зом, два элемента: существенный, первичный, составляющий его осно­ву, - интерес как индивидуальное или коллективное благо; необходимый для его реализации вспомогательный элемент - воля... Субъективное пра­во, понимаемое таким образом, неопровержимо и предполагает существо­вание субъекта права», поскольку «оба элемента субъективного права должны быть привязаны к определенному лицу»^[165].

Приведенное высказывание - один из вариантов защиты понятия правосубъективности в ряду многократных иных попыток теоретического его оправдания. Но чаще всего современная цивилистическая литература капиталистических стран оперирует этой категорией как очевидной и ра­зумеющейся, а потому не требующей вовсе специальных объяснений^[166]. Если в связи с нею иногда и возникает дискуссия, то по поводу либо сугу­бо практических вопросов (касающихся, например, опеки, безвестного отсутствия и т. п.), либо отдельных форм проявления, а в некоторых слу­чаях соприкосновения правосубъектности со смежными юридическими ситуациями (правоспособностью, правообладанием и т. п.).

Так, еще в начале XX в. немецкий юрист Зеккель обратил внимание на то, что порождаемые правосубъектностью юридические возможности менее насыщены реальными предпосылками правообладания, чем обес­печиваемые уже приобретенными правами, фактически установленными правоотношениями (ср., например, общую способность к имущественно­му страхованию, принадлежащую каждому, и одновременную конкрет­ную способность, имеющуюся у собственника страхуемого имущества). Этот ход рассуждений привел Зеккеля к выводу о существовании, наряду с правосубъектностью (правоспособностью) и субъективными правами, также особых юридических феноменов, названных им образующимися или секундарными правами^[167]. Но если теория секундарных прав широкой поддержки не встречала, то отмеченная ее автором дифференциация пра­вовых возможностей вызвала значительный интерес и была использована при конструировании в дополнение к понятию гражданской правоспособ­ности понятия гражданско-правового состояния. В частности, согласно одной из трактовок этого последнего, нужно различать правовое состоя­ние в объективном и в субъективном смысле. Первое и есть правоспособ­ность, определяемая законом заранее и притом самым общим, абстракт­ным образом (например, юридическое состояние, обусловленное возмож­ностью стать собственником, наследником, договорным контрагентом). Второе - правовое состояние особого рода, определяющее юридические позиции лишь данного конкретного индивида и зависящее от совершае­мых им или по отношению к нему другими лицами конкретных юридиче­ских актов (например, заключенного договора, совершенного завещания или каких-либо других гражданско-правовых сделок).

Отталкиваясь от этой двухчленной градации, первоначально введен­ной для правовых состояний физических лиц, буржуазная цивилистика периода империализма формулирует исходные основы своего учения о лицах юридических^[168]. Появление юридического лица связывается ею не с реализацией физическими лицами абстрактной способности к его образо­ванию (правовое состояние в первом смысловом значении), а как некое постоянное или даже вечное правовое единство, не зависящее от создав­ших его индивидов, юридическое лицо проявляет себя в конкретных пра­воотношениях, участником которых оно становится (правовое состояние во втором смысловом значении). При переносе центра тяжести на произ- водность от физических лиц юридическое лицо объявляется искусствен­ным, фиктивным образованием. Но, акцентируя внимание на независимо­сти от образовавших его индивидов, можно уже изображать юридическое лицо как вполне реальный правовой организм. На этой гносеологической почве и происходит столь характерное для трактовки юридических лиц в цивилистической доктрине империализма чередование фикционных и реалистических теорий. Ясно, однако, что, помимо гносеологических, оно вызывается также определенными социальными причинами.

Известно, что обеспечиваемое институтом юридического лица важ­нейшее практическое преимущество проистекает из ограничения ответст­венности каждого его участника суммой внесенного капитала. Вследствие этого юридическое лицо становится весьма привлекательным способом объединения капиталов, приобретающим для их централизации несо­мненное стимулирующее значение. Недаром американский юрист Флет­чер писал, что «ограниченная ответственность корпорации - наиболее значительное открытие современного человека... Менее важным было даже открытие пара и электричества, которые без корпораций оставались бы сравнительно немощными»^[169]. Это «открытие» новейшая буржуазная практика использует достаточно широко и притом иногда в совершенно неожиданной форме. Например, чтобы ограничить объем своей ответст­венности, крупные капиталистические предприниматели зачастую дробят принадлежащее им имущество на части, оформляя каждую из них как самостоятельное юридическое лицо.

Обосновать появление подобных одночленных юридических лиц (one man company, Einmanngesellschaft) невозможно, оставаясь в границах реалистических теорий. Но, как отметил западногерманский юрист Ле­ман, они вполне объяснимы при помощи теории фикции, не требующей проникновения в суть вещей и довольствующейся простой констатацией появления искусственного юридического образования^[170].

К чему подобная теоретически оправдываемая практика приводит, - свидетельствует факт, с которым столкнулась и который санкционировала английская палата лордов, когда некий делец образовал корпорацию це­ликом из членов своей семьи, а затем сам же заключил с нею кредитную сделку под залог ее имущества и взыскал «причитающийся» ему долг преимущественно перед другими кредиторами, вовсе не получившими удовлетворения своих претензий^[171]. Но поскольку главное назначение юри­дического лица усматривается в обособлении ответственности, то, по при­знанию даже отдельных буржуазных юристов, фикцию одночленных юридических лиц вызвали к жизни функционирование самого капитала и различные экономические манипуляции как неизбежный его спутник^[172].

При всех, однако, обеспечиваемых теорией фикции практических удобствах она страдает, с точки зрения реальных жизненных потребно­стей современного капитализма, весьма существенными недостатками. Во-первых, обусловливаемая ею разрешительная система образования юридических лиц вполне приемлема для учреждений, позволяя буржуаз­ному государству держать под строжайшим контролем общественную самодеятельность различных слоев населения, воплощаемую в опреде­ленных организационных формах. Но эта система совершенно несовмес­тима со свободным формированием корпораций как необходимым усло­вием централизации капитала в свойственных империализму масштабах. Во-вторых, играющие видную роль в современной буржуазной идеологии демагогические концепции «акционерной демократии», «народного капи­тализма» и т. п.^[173] потому и могут притязать на кажущуюся реалистичность, что хотя и искажая до неузнаваемости, но все же оперируют в подтвер­ждение своих выводов действующими легальными правилами об образо­вании акционерных компаний и порядке управления их делами. Понятно, однако, что если бы правосубъективность таких компаний была объявлена фикцией, искусственно созданной правопорядком, у названных теорий исчезла бы даже вводящая в заблуждение чисто внешняя видимость неко­ей достоверности. Нет поэтому ничего удивительного в том, что еще бо­лее широко, чем теорию фикции, цивилисты современного капитализма

пропагандируют реалистическую теорию юридических лиц, развиваемую в трех основных вариантах.

Первый из них, и притом самый элементарный, сводится к простой констатации того легально едва ли оспоримого факта, что юридическое лицо и образовавшие его физические лица - совершенно самостоятель­ные, друг от друга не зависящие субъекты. Как утверждают сторонники подобным образом интерпретируемой реалистической теории, суть дела в том и состоит, что «корпорация есть отделенное от своих участников юридическое единство, и ее имущество принадлежит ей самой, ее догово­ры олицетворяются только ею, ее долги не могут быть возложены на уча­стников и должны взыскиваться с самой корпорации, а деликты, совер­шенные ее работниками при исполнении своих обязанностей или ее аген­тами в пределах своих полномочий, должны вменяться в ответственность корпорации в такой же мере, в какой от ее имени должны исходить предъявляемые ею гражданские иски...»^[174] .

Второй, существенно осложненный вариант реалистической теории уже не ограничивается простым перечислением одних только законода­тельных правил, отделяющих юридическое лицо от образовавших его физи­ческих лиц, и стремится в самой субстанции юридического лица обнару­жить качества, делающие его таким же реальным субъектом права, каким является лицо физическое. Как подобные устремления реализуются практи­чески, - об этом красноречиво свидетельствует следующее высказывание: «...юридические лица, как и лица физические, являются подлинными субъ­ектами в философском смысле слова. Ибо что такое субъект на самом деле? Это существо, которое осознает свою цель, управляет ею и отвечает за свои действия. Но разве не точно так же обстоит с юридическими лицами, если учесть, что их органы и даже простые члены осознают подлежащую реали­зации идею, деятельность юридического лица определяется решениями и действиями его членов, наконец, оно несет гражданско-правовые и, в из­вестной мере, уголовно-правовые последствия своих действий?»^[175].

Третий вариант, примыкая ко второму в поисках метаюридических признаков реальности юридических лиц, тем от него отличается, что вы­водит такие признаки, ориентируясь не на юридическое лицо непосредст­венно, а на образующих его и не вызывающих сомнений в своей реально­сти физических лиц. При этом подчеркивается, что как данная личность человек индивидуален, но как человек он становится носителем известной общности, лежащей в основе самого понятия человека. Таков неотъемле­мый от человеческой личности чисто естественный дуализм. Ему соответ­ствует зафиксированный в законе дуализм юридический: в качестве опре­деленной индивидуальности человек есть физическое лицо, но, будучи носителем свойственной людям общности, он приобретает легальную персонификацию в юридическом лице. Следовательно, юридическое лицо в конечном счете есть такое же творение природы, как лицо физическое. Это - сам человек, но лишь в специфическом своем проявлении, в при­знанном для него законом особом правовом состоянии^[176].

Такое состояние, выводимое в первом варианте реалистической теории всецело из текста закона, должно, согласно второму и третьему вариантам, производить тем большее впечатление, что питательным его источником объявляются разнообразные неправовые факторы, почерпнутые из социаль­ной среды и естественных обстоятельств. Но поскольку те же факторы за­нимают центральное место в относящихся к недавнему прошлому органи­ческой теории и теории социальной реальности, новоявленные реалисты для претензий на научную оригинальность имеют не больше оснований, чем противостоящие им новоявленные приверженцы юридической фикции.

К тому же и мысль об антагонизме этих казалось бы взаимоисклю­чаемых построений подсказывается скорее их наименованием, чем суще­ством дела. Если буржуазное общество для обслуживания различных сво­их запросов, связанных с порядком образования юридических лиц, соот­ношением между ними и их учредителями, выявлением субъекта и уста­новлением пределов имущественной ответственности, нуждается в несов­падающих правовых концепциях, то за внешней непримиримостью по­следних не может в действительности не скрываться их внутренняя взаи­моприспособляемость. Что кажущийся антагонизм теории фикции и реа­листической теории не составляет в этом смысле какого-либо исключе­ния, доказывают неоднократно повторяющиеся попытки соединенного их использования при объяснении сущности юридического лица. Весьма характерна в этом отношении аргументация следующего содержания: бу­дучи носителем коллективного интереса, корпорация бесспорно является социальной реальностью; однако эта реальность трудно согласуется с правом, адресованным живому человеку; но чтобы охрана коллективного интереса была тем не менее обеспечена, право прибегает к фикции при­сваиваемого корпорации состояния юридического лица^[177]. Тем самым кор­порация выступает как фикция и реальность одновременно с использова­нием по отношению к ней таких вытекающих из двух названных теорий практических выводов, которые в каждом отдельном случае представля­ются наиболее удобными.

Как бы, однако, ни характеризовалось юридическое лицо в смысле определенного правового понятия, его практическая целенаправленность в качестве специфической формы управления имуществом не подвергает­ся какому-либо оспариванию. Но если такова приурочиваемая к этому институту служебная роль, то не могут притязать на самодовлеющее зна­чение и относящиеся к нему теоретические конструкции. Последние вы­полняют хотя и важную, но все же не более чем вспомогательную функ­цию, уступая ведущее место другому подразделению цивилистической доктрины - учению о праве собственности как центральном институте буржуазного гражданского права и всей вообще правовой системы капи­талистических государств.