С учётом неоднозначной оценки советского периода истории важ­ность приобретает вопрос о нравственно-правовых характеристиках пра­восознания советского народа.

Попробуем рассмотреть этот вопрос с отве­та на вопрос: было ли революционное правосознание больным и вырож­дающимся?

От ответа на этот вопрос во многом зависит понимание не только первого периода советской истории, но вероятно, и современных обще­ственных отношений.

Действительно партия большевиков прошла своё развитие от отри­цания российской государственности в форме монархии, к противоречию

теории умирания государства и права и практической деятельности по их укреплению и, наконец, до признания национальных государства и права в качестве высших, безусловных ценностей. Этим трём этапам соответство­вали и три вида правосознания членов партии. При этом, несмотря на то, что в отдельных случаях один субъект-носитель правосознания являлся носителем каждого из указанных видов правосознания, говорить о них как одинаковых нельзя. Становясь на путь сравнительного анализа правосо­знании конкретных исторических периодов необходимо выбирать и кон­кретные критерии. Такими, на наш взгляд, могут выступать направлен­ность правосознания на соответствие конкретному национальному пози­тивному праву и уважение к данному конкретному национальному госу­дарству. Только так можно увидеть различие правосознания на конкрет­ных исторических этапах и выделить его исторические виды. Только так на конкретных исторических этапах можно провести грань между право­сознанием здоровым (нормальным, адекватным) и аномальным. Абстракт­ный подход, согласно которому правосознание формируется в борьбе по­зитивного и естественного правосознании за естественное право, а по­следнее носит внеисторический характер, неизбежно приведёт к выводу об отсутствии не только в прошлом, но и настоящем нормального (здорового) правосознания. В этом случае и князя Д. М. Пожарского, принимавшего участие в подавлении крестьянского восстания под предводительством И. И. Болотникова (1606-1607), и Пётра I, и А. В. Суворова, усмирявшего русских крестьян примкнувших к Е. И. Пугачёву (1773-1775), а также по­ляков поднявших восстание в 1794 году, нельзя считать носителями здо­рового естественного правосознания. То же можно сказать и о «Столы­пинских галстуках» и о святом русской церкви, получившем в народе про­звище «кровавый» за 9 января 1905 года и список можно продолжить.

играл роль и фактор общественной полезности их деятельности подтвер­ждённый дальнейшей практикой. В то же время краткость временного промежутка между оценивающими и деятельностью П. А. Столыпина и Николая II заставляла всё внимание первых сосредотачивать на её полити­ческом, неправовом аспекте. Отсюда вся их деятельность оценивалась от­рицательно, прежде всего, как несоответствующая высшим человеческим ценностям.

Значительную роль на видовые оценки правосознания играет и субъ­ективный фактор, а именно выбор исследователем той системы координат, в которой осуществляется оценивание. Такими системами, прежде всего, могут быть соотношение правомерности поведения оцениваемого с со­временным ему позитивным правом; соотношение правомерности поведе­ния оцениваемого с позитивным правом современным оценивающему; а также с нравственным, естественным правом. На наш взгляд, первый под­ход более верен при оценке правосознания прошлого, а второй и третий для оценки настоящего. Попробуем, используя первый подход, дать оцен­ку революционному правосознанию.

В условиях гражданской войны преданные делу революции люди своё субъективное понимание цели человеческой жизни распространяли на всех граждан советской страны. Их логика бескорыстных строителей нового справедливого общества для всего человечества просто не допус­кала возможности существования мысли о нежелании настоящим совет­ским гражданином не только не принимать участия в этом строительстве, но даже просто пассивности. Отказ от социально-активного поведения рассматривался или как враждебная деятельность или как признак недее­способности, не готовности к участию в общественной жизни. Такое по­нимание гражданских обязанностей не было «злонамеренной выдумкой» и отражало традиции нормальных правовых отношений^[102] особенно в перио­ды чрезвычайных ситуаций. В то же время в понятие гражданской пассив­ности было вложено новое, классовое содержание. Это актуализировало идею о классовых врагах и классовой борьбе, что находило отражение в расширении государственного принуждения. Но в данном случае расши­рение государственного принуждения также могло быть оправдано защи­той государственных интересов в условиях чрезвычайной ситуации, тем, что пассивный гражданин «слагает свою жизнь в систему политического паразитирования и полупредательства (вследствие чего О. Н.) политиче­ское единство народа вырождается (что приводит - О. Н.) государство к

гибели»^[103]. К слову сказать, в 1922 году из Советской России был выслан автор этих строк Иван Александрович Ильин по обвинению в том, что он «до настоящего времени не только не примирился с Рабоче-крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской дея­тельности»^[104].

Тот факт, что понятие гражданской пассивности рассматривалось через призму классового содержания формировало убеждение в целесооб­разности ограничения политических прав у «несознательной» части насе­ления, лишения политических прав нетрудящихся классов и групп. По­следние две идеи были опредмечены в Конституции РСФСР 1918 года, а со временем в формировании института «лишенцев». Таким образом, для строителей нового справедливого общества всё человечество делилось на две категории: носителей адекватного революционного правосознания - они сами и, остальные - носители аномального правосознания. С послед­ними необходимо было вести борьбу. Это понимание необходимости борьбы в принципе не может рассматриваться как нечто негативное, так как в любом обществе в большей или меньшей степени ведётся борьба с проявлениями аномального правосознания.

Проблема здесь другая, можно ли революционное правосознание определять как нормальное. Против этого утверждения можно выдвинуть тезис об отсутствии в тот период положительного права, а значит и о вне- правовой жизни общества вообще, когда говорить о нормальном правосо­знании становиться возможно только с большими оговорками или даже вообще невозможно. Более того, в настоящее время предпринимаются по­пытки рассматривать социалистическое правосознание в качестве разно­видности правового нигилизма, вводится понятие «коммунистический правовой нигилизм» без обоснования последнего, но который отягощает посттоталитарное правосознание. На наш взгляд, данный термин является некорректным и достаточно спорным. Поэтому, ссылаясь на авторитет И. А. Ильина, (шесть раз подвергавшемуся аресту и дважды судимому при Советской власти) который отрицал саму возможность определения рево­люционного правосознания как нормального и называл его больным и вы­рождающимся, будем утверждать о правомочности определения револю­ционного правосознания как нормального.

Давая характеристику субъектам-носителям революционного пра­восознания, И. А. Ильин писал: «он перестает доверять глубине непосред­ственного чувства и обессиливает свою интуицию; интуитивное вырожде­ние души делает его индуктивную мысль мертвенной и близорукой, и ре­волюционная «дедукция» становится главным и даже единственным ис­точником его идеологии. В то же время «революционность» превращается в главный и даже единственный критерий ценности, которым он измеряет все предметы и все жизненные отношения. Соответствие революционным целям дает положительную оценку, несоответствие - отрицательную. Наконец, классовый интерес, отстаиваемый им, во что бы то ни стало, за­полняет все рассудочные и революционные пустоты его миросозерцания - и вырождение духа становится неминуемым»^[105].

По мнению И. А. Ильина, «нормальное правосознание отнюдь не сводится к верному знанию положительного права. Оно вообще не сво­дится к одному «знанию», но включает в себя все основные функции ду­шевной жизни: и прежде всего - волю, и притом именно - духовно воспи­танную волю, а затем - и чувство, и воображение, и все культурные и хо­зяйственные отправления человеческой души. Оно не сводится и к пере­живанию одного «положительного права», но всегда подходит к нему с некоторым высшим, предметным мерилом; наконец, оно не есть пассивное состояние, но жизненно активное и творческое. Поэтому одно знание по­ложительного права, верное сознавание его - не гарантирует еще налично­сти нормального правосознания»^[106]. Отсюда можно сделать вывод о том, что функционирование нормального правосознания не обязательно связа­но с наличием положительного права. Хотя данный вывод и будет проти­воречить пониманию нормального правосознания И. А. Ильиным. По его мнению, «нормальное правосознание ведет не раздвоенную (на естествен­ное и положительное правосознание - О. Н.), а единую и целостную жизнь, и если оно видит перед собою исторически данное раздвоение пра­ва, то оно целиком обращается к борьбе за единое, правое право и за вос­становление своего внутреннего, предметного, духовного единства. При этом оно в качестве духовно верного и целостного отношения души к Праву не сводится к «сознанию» и «познанию», но живет всегда в виде пробуждаемой сердцем и совестью воли к совершенству, справедливости и праву. Нормальное правосознание знает свой предмет; оно есть знающая воля к праву, признающая его в его объективном значении и обязательно­сти, и признающая его потому, что она признает его цель. Поэтому нор­мальное правосознание есть, прежде всего, воля к цели права, а потому и воля к праву; а отсюда проистекает для него и необходимость знать право и необходимость жизненно осуществлять его, т. е. бороться за право. Только в этом целостном виде правосознание является нормальным пра­восознанием»^[107]. Таким образом, И. А. Ильин не допускает возможности существования нормального правосознания без положительного права и без знания его, в конечном счёте. В то же время им проводится мысль о возможности существования до появления положительного права «наив­ного правосознания» в виде убеждения в том, что «не все внешние деяния людей одинаково допустимы и «верны». Но тогда остаётся открытым во­прос, возможно ли было тогда, до положительного права, нормальное пра­восознание. И. А. Ильин не даёт определения нормального правосознания, ограничиваясь нечётким указанием на то, что это духовно верное и це­лостное отношение души к праву... воля к цели права, а потому и воля к праву. Не поднимая вопросов о понятийном содержании термина «душа» и субъектном содержании понятия «воля, стремящаяся к праву», постара­емся из контекста его высказываний вывести определение нормального правосознания. По нашему мнению понятие «нормальное правосознание» идентично понятию «адекватное правосознание». И в этом смысле оно есть совокупность, обусловленных социально-экономическими отношени­ями убеждений о должном и возможном, подчинённых целевой ориенти­рованности индивида или группы на общественно значимую деятельность, на «допустимые и «верные» внешние деяния», что и есть цель права. В тоже время здесь необходимо уточнение. По нашему мнению говорить о правосознании как нормальном (адекватном) или аномальном возможно только относительно индивидуального и группового правосознания. Так как в обществе всегда присутствуют элементы дисгармонии, а, следова­тельно, одновременно сосуществуют субъекты носители правосознания разной направленности, то массовое правосознание всегда и нормальное или аномальное одновременно. При этом в условиях переходного периода возрастает уровень аномального, а в стабильном обществе сильнее прояв­ляется нормальное (адекватное) правосознание.

Отталкиваясь от определения нормального (адекватного) правосо­знания становиться возможным говорить о наличии в рамках «наивного» правосознания как нормального, так и аномального правосознания. Дру­гими словами нормальное правосознание это конкретно-историческое яв­ление адекватное существующим общественным отношениям. Такое по­нимание нормального правосознания неприемлемо для И. А. Ильина. По его мнению, подобный подход глубоко проникнут релятивизмом и «идет навстречу своекорыстному и близорукому интересу». Для него естествен­ное право есть категория абсолютная. При этом естественное право есть «необходимая форма духовного бытия человека», а положительное право «целесообразная форма поддержания естественного права». В то же время существование положительного права, по его мнению, необходимо до тех пор, пока незрелое состояние человеческих душ не станет зрелым, то есть не обретёт зрелое правосознание и, такое изменение в отдалённой пер­спективе может произойти^[108]. Следовательно, И. А. Ильин вовсе не отрица­ет возможности существования нормального правосознания в ситуации отсутствия положительного права, но только не сейчас, а в далёком буду­щем. Главным условием этого, по его мнению, является наличие зрелости человеческих душ, то есть наличие зрелого естественного правосознания. Зрелым же правосознание станет тогда, когда люди научаться не просто переживать естественное право на уровне «правового чувства», «инстинк­та правоты» или «интуиции правоты», а осознавать и раскрывать его со­держание. Таким образом, по И. А. Ильину главной основой нормального правосознания является не положительное право, а нравственные и есте­ственно-правовые ценности. Но утверждения же о несовместимости рево­люционного правосознания с ценностями естественного права и нрав­ственными не будут истинными.

Во-первых, это противоречит исторически сложившейся правовой культуре в России. Дело в том, что её основу составляли представления о соотношении положительного права и нравственности как соотношения условного и абсолютного с последующим отрицанием положительного права. Признания допустимости вмешательства во внутренний мир чело­века со стороны общественных организаций и государства во благо обще­ственных интересов. Дуалистическому (антиномичному) восприятию гос­ударственной власти в диапазоне от освящения её до сведения власти только к насилию с последующим отрицанием. Другими словами право­вой культуре России было свойственно своеобразное понимание есте­ственно-правовых ценностей.

Таким образом, соответствие правосознания положительному праву в Российской правовой культуре не рассматривалось в качестве главного условия нормального правосознания. Главным условием функционирова­ния нормального правосознания виделось его соответствие нравственным категориям, которые, сохраняя в качестве основы блок общечеловеческих представлений о добре и зле (в русской традиции это религиозная состав­ляющая правосознания), в остальной части были подвержены сильному влиянию конкретно-исторических условий на эти представления. Так, например, Б. Н. Чичерин считал, что осуществление нравственного закона должно рассматриваться в качестве второстепенной задачи, как приспо­собление нравственного закона к условиям практической жизни. Отсюда он делал другой вывод. Главное в истории не институты, а лица, живые носители нравственного закона от них зависит и усовершенствование ин­ститутов, обусловленное способностью лиц отделяться от исторического процесса и формулировать требования и претензии к нему. Комментируя данные взгляды Б. Н. Чичерина, П. И. Новгородцев называл их проявлени­ем русского или славянского духа^[109].

Подобные взгляды проявлялись особенно наглядно в периоды не­стабильности общественных отношений. Когда базовые (общечеловече­ские) представления о добре и зле подвергались значительной трансфор­мации (эффект матрёшки). Поэтому революционное правосознание^[110] было лишь этапом развития российского правосознания в границах его истори­чески определённой тенденции. Это в частности объясняет причины при­нятия массовым правосознанием идеи о «умирании положительного пра­ва».

Во-вторых, утверждения о несовместимости революционного право­сознания ценностям естественного права и общечеловеческим представ­лениям о добре и зле будут противоречить историческим фактам. Здесь достаточно вспомнить о виде налагавшейся на первых контрреволюцио­неров обязанности претерпевать неблагоприятные последствия за антисо­ветскую деятельность в форме дачи ими честного слова не оказывать в дальнейшем вооружённого сопротивления власти трудящихся. В истории государства и права найдётся немного подобных примеров гуманизма. Или другой пример, уничтожение «паразитических» слоёв общества изна­чально планировалось не физически, а путём введения всеобщей трудовой повинности^[111]. Что в условиях хозяйственного упадка страны имело, прежде всего, общественно полезную направленность на восстановление нор­мального функционирования государственных и общественных институ­тов. К слову сказать, подобный опыт (трудовые лагеря) во время «великой депрессии» использовался и в США. Обвинение же какой-либо из сторон, принимавшей участие в гражданской войне, в терроре приобретёт неиз­менно политический оттенок и, не будет объективным. В то же время необходимо не забывать о том, что инициатива начала гражданской войны принадлежала не советскому правительству, поэтому в его деятельности при желании можно усмотреть «сопротивление злу силою». Таким обра­зом, можно сделать вывод о непротиворечивости революционного право­сознания естественно-правовым ценностям, что и сделало возможным его эффективное функционирование в условиях отсутствия положительного права как системы. Когда функционирование революционного правосо­знания представляло собой процесс опредмечивания в правовой деятель­ности естественно-правовых ценностей с точки зрения групповых (классо­вых) представлений о добре и зле. Эти представления в силу целевой, идеологической ориентированности группы (класса) на достижение после победы реальных (а не формальных) справедливости, равенства и свободы рассматривались как абсолютные ценности и, по сути, реально отражали общечеловеческие ценности. Все остальные (общечеловеческие и других групп) представления о добре и зле в этих условиях становились категори­ями относительными и необязательными. Их относительность определя­лась уже одним тем, что ни одна другая социальная группа, кроме актив­ных субъектов - носителей революционного правосознания, не вела борь­бу за достижение реального естественного права как ожидаемого абсо­лютного результата. Революционное правосознание, отрицая положитель­ное право, фактически боролось, в своей содержательной части, за «есте­ственное право», «моральное право» и коммунистическое «гражданское» общество. Поэтому субъекты носители пролетарского революционного правосознания видели в себе, в конечном счёте, защитников общечелове­ческих нравственных ценностей путь к которым лежал через их отрица­ние. В этом проявлялось их духовное превосходство перед всеми иными субъектами-носителями правосознания. В этом заключалась одна из при­чин их победы.

В-третьих, революционное правосознание в борьбе за общечелове­ческие нравственные ценности формировало себя как духовно воспитан­ную волю и тем самым становилось элементом, определяющим сущность правовых отношений. Духовно воспитанная воля к абсолютным ценно­стям замещала положительное право волей господствующего класса (группы). Эта духовная воля, стремясь к высшим ценностям, проявлялась как воля принудительная, но принудительная в силу необходимости «со­противления злу силою». Например, сам же И. А. Ильин утверждал: «Именно там, где зверь укрощён и Диавол в душе подавлен, - писал он, - просыпается способность и склонность ... воспитывать души словом разу­ма и делом уступчивой любви; но где этого нет, там слово падает на бес­плодный камень... Там по-прежнему необходима гроза, посылающая страх и страдания»^[112]. Тем самым, по И. А. Ильину, политический гнёт в це­лях укрощения зверя и подавления дьявола вполне допустим, а лица, вы­полняющие эту миссию, вряд ли могут обладать больным правосознанием.

Здесь необходимо оговориться, что данные высказывания И. А. Ильина были приведены не для оправдания политического насилия, которое не может быть оправдано никакими целями, но лишь затем, чтобы продемон­стрировать историчность правосознания и его зависимость от конкретных социально-экономических и политических условий. Однако остаётся от­крытым вопрос, а что понимать под «зверем» и «дьяволом»? В этом смыс­ле весьма показательна эволюция взглядов самого И. А. Ильина в послере­волюционные годы.

В-четвёртых, воспитанная в борьбе за «абсолютные» ценности ду­ховная воля формировала особый вид эмоциональных переживаний - чув­ства. В их основу ложились чёткие представления о нравственности и пра­ве как стремлении к достижению реального равенства, справедливости и свободы, то есть реального общественного блага. Безнравственным и не­правовым становилось, то, что стояло на пути понимаемого именно так общественного блага, поэтому к этому безнравственному и неправовому было допустимо насилие в диапазоне от насильственного перевоспитания (вмешательства во внутренний мир человека) и вплоть до уничтожения, смертной казни.

В-пятых, конкретные чувственные образы, сформированные рево­люционным правосознанием, приводили к созданию новых идеальных представлений о результате революционной деятельности, в планировании революционных преобразований. Другими словами речь идёт о воображе­нии как процессе преобразующего отражения действительности, комби­нировании разнородных элементов, преувеличении или преуменьшении отдельных сторон действительности и так далее. Развитие воображения активизировало энтузиазм строителей нового общества, позволяло решать «неразрешимые» проблемы. Результатом этого становилось преувеличе­ние роли революционного правосознания и соответственно отрицание по­ложительного права как несоответствующего высшему, «абсолютному ме­рилу». В то же время стремление к деятельности, обусловленное вообра­жением, приводило к возможности реализации субъектом - носителем ре­волюционного правосознания «всех культурных и хозяйственных отправ­лений человеческой души». Поэтому революционное правосознание было не «пассивным состоянием, но жизненно активным и творческим», обу­словливающим социально-активное поведение на основе принятия за свои собственные общечеловеческих целей и идеалов. Отличие же от классиче­ского естественно-правового сознания видится здесь в стремлении вопло­тить эти общечеловеческие ценности в действительность немедленно, не останавливаясь при этом перед принуждением. Принуждение имело нега­тивные следствия для правосознания субъектов его применявших, но рас­сматривалось как необходимая и временная мера. Что в своей работе «О сопротивлении злу силою» доказывает в частности и И. А. Ильин.

Обобщая всё вышесказанное становиться ясно, что революционное правосознание по форме соответствовало всем признакам нормального правосознания описанным И. А. Ильиным. На революционное правосо­знание вполне распространялось и действие сформулированных И. А. Ильиным аксиом правосознания. Конечно с оговоркой об ограниченности их проявления классовыми границами, но с учётом господствовавшего то­гда представления о неправовом характере отношений в рамках других классов. Единственным существенным различием здесь выступало то, что он считал высшие ценности вечными и абсолютными, а отсюда карди­нальные попытки изменить существующий общественный порядок вред­ными. Субъекты носители революционного правосознания исходили от обратного. Другими словами различие заключалось в неодинаковом пони­мании общественного блага. Разное видение общего блага рождало и раз­личное понимание путей его достижения. Поэтому революционное право­сознание было не аномальным, а иным, нежели то, носителем которого был

И. А. Ильин. В современной терминологии правосознание, носителем ко­торого был И. А. Ильин, может быть определено как ретроспективное. Правосознание всех «бывших», «старых людей» было правосознанием от­вергнутого революцией гражданства, о котором достаточно точно говорил и сам И. А. Ильин. По его мнению «недуг непризнанного гражданства по­лучает углубленное, трагическое значение в случаях недобровольного присоединения покоренных наций. Тогда гражданин, причисленный к од­ному государству, продолжает жить чувством и волею в составе другого государства; он остается патриотом оставленной им родины, и публичное правосознание его переживает мучительный кризис: он утрачивает авто­номную форму и, дух его оказывается в состоянии глубокого раскола. Вступая в состав чуждой ему политической организации, он утрачивает свою духовную цельность, ибо отрывает в себе духовное содержание от правовой формы. Он не может оторваться от своей родины, потому что не в его власти переделать свою духовную структуру и предпринять заново духовное самоутверждение; весь уклад его духовной и душевной жизни связует его с той страной, гражданство которой он утратил. Поэтому он продолжает культивировать то, от чего он должен был формально отка­заться. Но то, что он приобрел взамен, не возмещает ему духовного ущер­ба»^[113]. В данных словах И. А. Ильина чувствуется боль и тоска по прошло­му, что вызывает уважение и сострадание. Это достаточно точная характе­ристика и современного ретроспективного правосознания, которым живёт более шестидесяти процентов россиян. Поэтому в определении революци­онного правосознания больным и вырождающимся явно прослеживается попытка упрощённого решения конфликта ретроспективного и адекватно­го правосознаний. Подобное упрощение можно увидеть при попытке клас­сификации типа государства как традиционного и современного. Здесь и в первом и втором случае налицо подмена понятий. Упрощение ведёт к крайним оценкам, что не позволяет решать актуальные проблемы. В прин­ципе такой подход может быть извинителен для И. А. Ильина, но сложно найти слова оправдания современным исследователям дающим «уничто- жительные» характеристики правосознанию советского народа.

Революционное правосознание было нормальным классовым право­сознанием «новых людей» тех, кто победил в гражданской войне, но лич­но для себя ничего не искавших. Это было характерно и для нормального социалистического правосознания. В этом смысле можно говорить об уте­ре определённых нравственных опор (скреп) российским обществом в настоящее время и необходимости их возрождения через изучение и бе­режное отношение к прошлому. Революционное правосознание соответ­ствовало новым социально-экономическим отношениями и, в силу одного этого уже было адекватным. Попытки же определить положительную или отрицательную направленность правосознания по критерию соответствия данным общественным отношениям (или ретроспективного, или адекват­ного или перспективного) не станут объективными и, будут отражать идеологические пристрастия авторов этого. Поэтому упрёк И. А. Ильина, в том, что революционное правосознание высшей ценностью видит для себя служение политическим целям можно обратить и против него самого.

Именно благодаря тому, что революционное правосознание было нормальным, а не больным и вырождающимся, стал возможен такой фе­номен как функционирование сложной организационной системы в усло­виях слабого оформления правового яруса. Успешность такого функцио­нирования доказывается тем, что, несмотря на значительные сложности, немыслимые для обществ с другой политической системой, советское гос­ударство не только устояло в геополитическом соперничестве со всем «цивилизованным миром», но и проводило социально-экономические пре­образования.

Получив ответ на первый вопрос «было ли революционное правосо­знание больным и вырождающимся» можно перейти к рассмотрению вто­рого вопроса, а именно каковы основные этапы формирования социали­стического правосознания.

Господствующие в данном обществе социально-экономические от­ношения выступают в качестве объективных внешних факторов, влияю­щих на формирование правосознания. Они будут воздействовать на право­сознание как прямо, так и опосредованно через правовую деятельность государства. В этом смысле становится возможным говорить о среде фор­мирующей правосознание. Эта среда не будет постоянной во времени, а, следовательно, и правосознанию будут присущи изменения. Тогда право­сознание будет характеризоваться относительной статичностью, относи­тельной динамичностью, внутренней и внешней противоречивостью и ис­торичностью. Признание изменчивости правосознания позволяет утвер­ждать о его различном содержании, обусловленном переменами в среде формирующей правосознание, даже в рамках одного исторического пери­ода, тем более переходного. Достаточно подробно, на наш взгляд, вопрос об изменении среды формирующей правосознание был рассмотрен во вто­рой главе. Теперь перед нами стоит задача проследить изменения правосо­знания в соответствии с изменениями среды. Временные границы суще­ствования среды ограничим переходным периодом от «капитализма к со­циализму».

Так на первом этапе 1917-1921 годов возросло значение правоохра­нительной деятельности, осуществление которой было частично делегиро­вано субъектам-носителям революционного правосознания. На втором этапе 1922-1927 годы с созданием системы положительного права усили­лось воздействие правотворческой и правоприменительной деятельности государства. Сложности восстановительного периода способствовали де­формации социально-экономических отношений. В этих условиях отсут­ствие управленческих воздействий государства по формированию право­сознания привело к интернализации массовым правосознанием нежела­тельных для государства моделей поведения. На третьем этапе 1928-1934 годы деятельность государства превратилось в основной, помимо соци­ально-экономических отношений, фактор формирования правосознания через полномасштабное осуществление своих функций в правовых фор­мах. Преобладающее значение вновь приобрело осуществление право­охранительной деятельности. Теперь остановимся подробнее на характе­ристике этих этапов.

В условиях военного коммунизма функционирование правовой си­стемы стало возможно без положительного права (как системы норм). С одной стороны, это стало возможно благодаря наличию чёткой идеологи­ческой концепции. Такая концепция выступала в качестве духовной осно­вы желательных, допустимых и неодобряемых правил поведения для всех лиц, принимавших эту концепцию на уровне «самообязывания», что и определяло их социально-активное поведение. Наличие лиц, относивших­ся к идеям коммунизма нейтрально или отвергавших их, рассматривалось как явление временное. Считалось, что со временем активные противники в результате трудового перевоспитания осознают свою неправоту, а остальная часть населения интернализирует идеи коммунизма. Пока же этого не произошло, расширялись права сторонников этой идеологии. Они фактически наделялись правоохранительными полномочиями от имени государства, последнее обстоятельство становилось основным фактором формирования их правосознания через осуществление ими соответствую­щей практической деятельности. В этом виделось высшее проявление де­мократии. Но это вносило в общественные отношения значительную долю неопределённости, дезориентировало субъектов общественных отноше­ний. Тем самым первым этапом развития правосознания становилось фор­мирование революционного, ориентированного на достижение задач ре­волюции. Где цели революции выступали в качестве высших ценностей, определяющих отношение субъектов носителей правосознания ко всем правовым явлениям.

После окончания гражданской войны перед советским правитель­ством встал ряд новых (старых) задач. Они были сформулированы В. И Лениным в работе «Очередные задачи советской власти», написанной в марте 1918 года во время первой мирной передышки. В работе были наме­чены некоторые основные черты новой экономической политики, полу­чавшие дальнейшее развитие. Среди них, построение качественно нового демократичного общества трудящихся, через ослабление вмешательства государства в экономику и общественную жизнь. Далее, обеспечение со­хранения государства диктатуры пролетариата, как условия, упрочения социалистических отношений правовыми конституционными средствами. Следующее, повышение внимания в правовой деятельности на воспита­тельное значение положительного права, развитие его в этом направлении, и, наконец, коммунистическое воспитание подрастающего поколения, в основном, через вовлечение его в детские и юношеские организации, вос­питание сознательной трудовой дисциплины. В новых условиях было из­менено понимание ближайших целей. Теперь под ними понималось не скорейшее построение коммунизма, а восстановление экономики, подъём уровня благосостояния населения и преодоление международной эконо­мической блокады. Тем самым цель, в отличие от этапа военного комму­низма, оказалась сформулированной достаточно близко от границы до­стижимости, начался этап эволюционного развития страны.

Правосознание людей, вошедших из гражданской войны в НЭП, в основной массе не соответствовало изменившейся социально-экономи­ческой действительности. Противоречие сознания и реальности проявля­лось в новых ощущениях: чувствах горечи от осознания «несправедливо­сти» происходящего и «предательства» идеалов гражданской войны, мыс­лей о бесполезности своих усилий в гражданской войне, презрения к цен­ностям «новой буржуазии» и других. Это снижало их самооценку, возрож­дало к жизни конфликт между духовным призванием к борьбе за высшие ценности и инстинктом самосохранения. Следствием этого становился пе­ресмотр морального «самообязывания». Но правосознание гражданской войны не исчезало, не трансформировалось, в большинстве случаев, в пра­восознание «нэпманов», а псевдоприспосабливалось^[114] к мирной жизни, «сжималось» в «пружину». Тем самым происходила деформация револю­ционного правосознания, когда новая социальная роль человека заставля­ла его играть в новой системе ценностей новую роль^[115], которую он не при­нимал.

Следствием становилось рассогласование механизма принятия ре­шения на поступок. Ранее, в условиях гражданской войны на варианты по­ведения и принятие решения оказывали влияние пять психологических элементов: 1) интересы общественные, интернализированные (интериори- зированные) индивидуальным правосознанием; 2) ценностные ориентации на достижение реальных справедливости, равенства и свободы; 3) стерео­типы поведения, как составляющие эмпирическую компоненту установки; 4) ситуация и 5) прогноз^[116]. При этом «эмоциональный и эмпирический компоненты установок присутствовали постоянно, установки были настолько сильными, что управляли поведением»^[117]. Но в условиях НЭП первые три из пяти указанных психологических элементов не могли про­явить себя также сильно как в условиях гражданской войны.

Единство общественных, групповых и индивидуальных интересов было нарушено; начался процесс переоценки ценностей; стереотипы по­ведения, сложившиеся в условиях подполья и гражданской войны в новых условиях оказались неприменимы. Всё это вместе взятое приводило к уси­лению состояния неопределённости и неуверенности. Данное обстоятель­ство послужило одной из причин начавшейся внутрипартийной борьбы.

Кроме того, произошедшие в условиях НЭП очередные изменения в социальной структуре приводили к невозможности в большинстве случаев субъектов-носителей революционного правосознания идентифицировать себя с той или иной социальной группой, к сложности осознания своего места в обществе. Поэтому на решение о том или ином варианте поведе­ния стала оказывать сильнейшее влияние ситуация. Прогноз в значитель­ной степени утратил свою объективность и приобрёл субъективный харак­тер. Когда поведение стало зависеть от субъективного представления о со­стоянии социального контроля больше, чем от общественно значимых установок. Следовательно, на поведение решающее влияние стала оказы­вать не внутренняя убеждённость (установка), а внешние, сиюминутные факторы. Поэтому принятые в таких условиях решения на совершение действия отражали внутреннюю (субъективную) сторону поведения как процесса в значительно меньшей степени, чем раньше. Другими словами революционное правосознание в значительной степени утратило свою ос­нову - автономность. Противоречивые интересы, ценности и идеи из окружающей среды вторглись в бывшее ранее целостным революционное правосознание.

Видимость осознанности действий, в смысле их осмысления на уровне внутренних убеждений, реально перестала быть таковой. Тем са­мым можно заключить, что в условиях НЭП установки на поведение утра­тили своё прежнее содержание и вступили в стадию формирования, при­способления к новым условиям. Это привело к тому, что эмоциональный и эмпирический компоненты установок перестали быть постоянными во времени и взаимно параллельными в пространстве. Утратилась четкость установок на определенное поведение. Являясь всецело следствием эмо­ционального восприятия ценностей и интересов (личных, групповых и общественных) в конкретной ситуации они утратили постоянство и за­крепление на эмпирическом уровне. Более этого внушённые сиюминутно ценностные ориентации и интересы, с одной стороны, часто не выдержи­вали проверки опытом, а с другой, даже начавшие укрепляться установки нейтрализовывались вновь меняющейся ситуацией.

Следствием этого становилось разочарование и очередная потеря ориентиров. Однако такая ситуация была характерна не для всех. В усло­виях рассогласования индивидуальных и общественных интересов реша­ющая роль оказалась за групповыми интересами, а значит, важную роль для субъектов носителей правосознания приобрела возможность иденти­фицировать себя с той или иной социальной группой. В этом случае боль­шое значение приобрело субъективное умение приспособиться к новой ситуации, найти своё место в обществе. Отсюда возник феномен, полу­чивший в дальнейшем название - «хозяйственное обрастание». Ещё в 1918 году В. И. Ленин, стремясь предупредить это явление, указывал: «Веди ак­куратно и добросовестно счет денег, хозяйничай экономно, не лодырни­чай, не воруй, соблюдай строжайшую дисциплину в труде...»^[118].

Наряду с умением приспосабливаться, быстрому нахождению своего места в обществе способствовало сохранение прежнего статуса, например, при сохранении старой должности, назначении на равнозначную или со­хранении вида деятельности. Тем самым НЭП способствовал выделению субъектов носителей правосознания обладавших высокой степенью при­способляемости и субъектов, ориентированных на деятельность в иерар­хических, вертикальных системах управления. Именно их побуждения (установки) сохраняли внутреннюю устойчивость, были сознательными и направленными на перспективу.

Но большая часть субъектов носителей революционного правосо­знания не смогла найти своего места в новом обществе. Поэтому их по­буждения (установки) отличались ситуативностью и эмоциональностью. Постоянные разочарования, нахождение, потеря, поиски, мнимое нахож­дение и новая потеря устойчивых высших ценностей характеризовали их внутренний мир. В силу этого обстоятельства им был присущ ярко выра­женный невротизм. Следствие этого пьянство и самоубийства. «Хозяй­ственное обрастание» и пьянство приобрели особо широкий размах, и не случайно, что именно эти два обвинения чаще всего выдвигались в ходе последовавшей «чистки».

Таким образом, второй этап в развитии революционного правосо­знания, хронологически совпадающий с осуществлением государством НЭП, характеризовался его трансформацией, «раздроблением» и внутрен­ней конфликтностью. Этот конфликт заключался в противоречии право­вой идеологии, подверженной сильному влиянию политических идей за­ключавшихся в обосновании необходимости преимущества общественно­го интереса и правовой психологии. На уровне правовой психологии осо­знание субъективных потребностей через их соотношение с действующи­ми нормами права, которые допускали возможность преимущества част­ного перед общественным, не приводило к формированию правового ин­тереса, так как нормы права не соответствовали потребностям субъектов к осуществлению духовных потребностей - продолжению революции. По­этому единое ранее революционное правосознание оказалось представ­ленным в трёх основных группах: в группе субъектов его носителей и двух группах субъектов его бывших носителей.

Представители первой группы не смогли разрешить внутренний конфликт между правовой идеологией и правовой психологией. Развив- шийся на основе этого невротизм находил внешнее проявление в поведе­нии, не одобряемом обществом, в частности в пьянстве и критических вы­сказываниях по отношению к существующему государству и праву.

Представители второй группы решили внутренний конфликт за счёт отказа от политических идей, которым они ранее следовали. Но это приве­ло к усилению идеологии связанной с частнособственническими интере­сами, а, следовательно, и преобладанием материальных потребностей. По­этому внешнее проявление это нашло в поведении, характеризуемом как хозяйственное обрастание.

Представители третьей группы идею служения делу революции смогли переосмыслить как идею служения государству, укрепление кото­рого и приведёт к осуществлению задач революции. Это привело к направленности их правосознания на существующее государство и дей­ствующее право, чем и была достигнута гармония правовой идеологии и правовой психологии. Преобладание общественного перед частным нашло для них внешнее выражение в социально-активном поведении по укрепле­нию советской государственности за счёт личных интересов. Именно эта группа оказалась востребованной на следующем этапе.

При наличии благоприятных внешних условий реализация хозяй­ственно-политических задач НЭП в течение жизни нескольких поколений была реальной. Однако таких условий историей представлено не было, под угрозой оказалось право советского народа на самоопределение.

В конце двадцатых годов в связи с мировым экономическим кризи­сом и как его следствие возрастанием военной опасности актуализирова­лись задачи ускоренного развития тяжёлой индустрии. Необходимость в квалифицированных кадрах выдвигала задачу повышения культурного и образовательного уровня населения. Прежде всего, именно эти задачи определяли необходимость их организационно-правового обеспечения. Отсюда следовала задача укрепления государственного аппарата, приспо­собление правовой деятельности государства к новым условиям и форми­рование новых управленческих кадров. В связи с этим нельзя не обратить внимания на то, что часто деятельность И. В. Сталина по укреплению пар­тийных и государственных органов представляется как систематическая работа по упрочению личной власти. Но в указанном нами смысле такая оценка становиться не точной или, по крайней мере, далеко не полной. Слабая материально-техническая база и недостаток времени вынуждали к активизации административных методов воздействия на общественные отношения. Поэтому часто различия между администрированием как ме­тодом управления и революционностью первого этапа «стирались». При этом если на этапе военного коммунизма эта революционность проявля­лась как «забегание вперёд», то с 1928 года как попытка «догнать и пере- гнать». Возникал феномен «движения вперёд, идя назад», то есть стремле­ние к прогрессу с использованием регрессивных методов. Другими слова­ми речь шла о методах внеэкономического принуждения, методов военно­го действия. В этом проявилась материальная сторона указанного феноме­на. Его идеальной стороной становилось формирование качественно ново­го социалистического правосознания. Которое было, по сути, русским, национальным и государственным. Высшими целями для него станови­лась направленность на достижение интересов государства как условия достижения всеобщего блага. Таким образом, можно говорить о трёх эта­пах в развитии революционного правосознания. Первый, 1917-1921 годы этап революционного правосознания, второй, 1922-1927 годы этап транс­формации революционного правосознания и, третий, этап формирования социалистического «государственного» правосознания. Выделив основные этапы в развитии революционного правосознания, становится возможным перейти к следующему вопросу, а именно в чём отличие революционного и социалистического правосознания.

Первый период советской истории с 1917 по 1936 годы был време­нем строительства социализма, когда основным орудием этого строитель­ства стало государство диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства^[119]. В то же время этот период, сохраняя свой об­щий признак - переходное состояние, на различных этапах не был едино­образным в формах и методах осуществления государственной власти и правового регулирования общественных отношений. С учётом того, что развитие любого общества возможно в двух формах эволюционной и ре­волюционной становится возможным говорить о том, что в период с 1917 по 1928 годы Советское общество прожило два этапа: 1917-1921 револю­ционного, 1922-1927 эволюционного развития. Следующий этап 1928- 1934 вновь революционного развития. А с 1934 года наметились тенден­ции к переходу на эволюционный путь, основные направления которого и были закреплёны в Конституции СССР 1936 года.

Смена основных методов регулирования общественных отношений на каждом из этапов происходила не случайно, а подчинялось определён­ной, необходимости. Эта необходимость предполагала достижение какой- либо конкретной цели. Так на первом этапе (1917-1921) главной целью со­ветского государства выступала победа в гражданской войне и сохранение государственной целостности, на втором - восстановление народного хо­зяйства и установление отношений с иностранными государствами. В конце двадцатых годов произошла очередная смена целевой установки.

Реальность внешней угрозы, которая даже стала одной из причин объеди­нения советских республик в СССР^[120], заставляла сосредоточить всё внима­ние на повышении обороноспособности страны. Используя терминологию А. Дж. Тойнби СССР получил «вызов», на который требовалось дать быстрый «ответ»^[121].

Главной задачей становилось повышение военной мощи Советского государства. Поэтому на третьем этапе, главной целью становилось осу­ществление форсированной индустриализации как условия повышения обороноспособности государства. Отсюда можно заметить, что ни на од­ном из перечисленных этапов, за исключением непродолжительного вре­мени 1917-начала 1918 годов, в практической деятельности государства цель построения социализма в прямой постановке не стояла. На первый план постоянно выходили не цели политической партии, а общегосудар­ственные. Таким образом, партия большевиков была, прежде всего, госу­дарственной партией. Для подтверждения этого вывода обратимся к мне­нию учёных, чьё неприятие Советской власти не требует доказательств. На наш взгляд достаточным будет мнение И. А. Ильина и Н. А. Бердяева. Так характеризуя политические партии, И. А. Ильин утверждал: «Партия, ли­шенная государственной программы, поддерживающая один классовый интерес, есть противогосударственная партия; она политически недеес­пособна; если она захватит власть, то она поведет нелепую и гибельную политику и погубит государство раньше, чем сила вещей заставит ее наскоро придумать политические добавления к ее противо-политической программе»^[122]. Ещё более конкретно по этому вопросу высказывался Н. А. Бердяев, он писал: «Но пятилетний план не осуществляет все-таки царства социализма, он осуществляет государственный капитализм. Высшей цен­ностью признаются не интересы рабочих, не ценность человека и челове­ческого труда, а сила государства, его экономическая мощь. Коммунизм в период сталинизма не без основания может представляться продолжением дела Петра Великого. Советская власть есть не только власть коммунисти­ческой партии, претендующей осуществить социальную правду, она есть также государство и имеет объективную природу всякого государства, она заинтересована в защите государства и в его экономическом развитии, без которого власть может пасть. ... По объективному своему смыслу проис­ходящий процесс есть процесс интеграции, собирание русского народа под знаменем коммунизма. ... Но в данную минуту это единственная власть, выполняющая хоть как-нибудь защиту России от грозящих ей опасностей. Внезапное падение советской власти, без существования ор­ганизованной силы, которая способна была бы прийти к власти не для контрреволюции, а для творческого развития, исходящего из социальных результатов революции, представляла бы даже опасность для России и грозила бы анархией»^[123]. Данную фразу Н. А. Бердяева сложно комменти­ровать.

Необходимость решения политических и социально-экономических государственных задач вынуждала партию достаточно часто менять свой политический курс. Данное обстоятельство понимается не всегда верно. В отдельных случаях рассматривается, как склонность «большевиков» сле­довать за событиями^[124]. При этом не учитывается, что государственная пар­тия не может не реагировать изменением своего курса на любые угрозы государственности. Для понимания этого будет важным ещё одно обстоя­тельство. До тех пор пока сохранялась, далеко не утопическая, уверен­ность на мировую революцию и создание «Соединённых штатов Европы», ценность национальных государства и положительного права революци­онным правосознанием ставилась под сомнение, тем самым забегало впе­рёд. Это «забегание вперёд» характерная черта первого этапа. Но после подавления европейских революций 1918-1919 годов и провозглашения лозунга на построение социализма в одной стране, укрепление государ­ственности Советской России стало рассматриваться как основное условие построения коммунизма во всём мире. Этим был сделан шаг в направле­нии возрождения в новом качестве мессианской идеи «Москва третий Рим», что послужило основой и соответствующей духовности. Отрица­тельную сторону подобных явлений отмечал И. А. Ильин. «Любить свою родину не значит считать ее единственным средоточием духа, - писал он, - ибо тот, кто утверждает это, не знает, что есть дух, и не умеет любить и дух своего народа. Нет человека и нет народа, который был бы единствен­ным средоточием духа, ибо дух живет во всех людях и во всех народах. Не видеть этого значит быть духовно-слепым, а потому быть лишенным и патриотизма, и правосознания»^[125]. Но на наш взгляд такое утверждение бы­ло неприменимо к советским гражданам, интернализировавшим идеи коммунизма. Основу их духовности составляли идеи интернационализма и убеждение в том, что Коммунистический интернационал является штабом мировой революции. И хотя для И. А. Ильина интернационализм является отрицательным явлением, направленным против национального государ­ства, можно утверждать, что в данном конкретном случае такого противо­речия не возникало. Здесь нельзя не заметить положительных следствий для развития советского (русского) патриотизма и правосознания в связи с провозглашением лозунга построения социализма в одной стране. Так большинство членов Коммунистической партии превратились в самых по­следовательных сторонников национального государства, до момента по­строения коммунизма. А по мнению И. А. Ильина, «государственный об­раз мыслей есть разновидность правосознания; этим уже сказано все ос­новное»^[126]. Это стало ещё одной причиной к восстановлению национально­го положительного права, которое сохраниться до того времени, как ска­зал бы И. А. Ильин, пока «незрелое состояние человеческих душ не станет зрелым, то есть не обретёт зрелое правосознание». Другими словами впредь до воспитания человека коммунистического общества. В то же время различие целей на каждом из этапов формировало и разные задачи. Это приводило и к изменениям правосознания. Поэтому революционное правосознание трансформировалось в социалистическое.

И революционное и социалистическое правосознание было правосо­знанием городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства бывшими ранее гражданами Российской империи. Поэтому есть опреде­лённые основания рассматривать эти два вида правосознания как два этапа в развитии одного явления, пролетарского правосознания. Такой подход будет противоречить сложившемуся в советской правовой науке. Дело в том, что с одной стороны, в исследуемый период было принято определе­ние правосознания только как революционного, а, с другой стороны, после введения в 1936 году понятия социалистическое право^[127] и соответственно социалистическое правосознание существование социалистического права и правосознания стали распространять на весь период после Октябрьской революции. Зачастую понятия революционное и социалистическое право­сознание употреблялись как синонимы, а когда говорилось об их разли­чии, то подразумевалось только их временное отличие. Революционное правосознание существует в условиях гражданской войны и военного коммунизма, во всё остальное время социалистическое. Содержательное различие социалистического правосознания как национально- государственного, а революционного как интернационального игнориро­валось. Как видится, это проистекало из опасения установления возмож­ных параллелей между социалистическим правосознанием и сознанием националистическим, фашистским, а, следовательно, отождествления со­циализма и фашизма, что в своё время сделал и Н. А. Бердяев. По нашему мнению, подобное сопоставление может иметь место только из политиче­ской конъюнктуры, во всех остальных случаях это абсурдно. Хотя бы только потому, что принятие русским государством или советским нацио­налистической идеологии было невозможно в силу многонационального состава государства и компактного проживания, помимо русского, других народов, все остальные причины будут следствием этого. Более того, в условиях СССР возникло новое понятие «советский человек», которое своим существованием в современной правовой культуре стран ближнего зарубежья и России подкрепляет сделанные выше выводы.

На содержательные отличия революционного и социалистического правосознания обратил внимание и С. С. Алексеев, хотя и не в прямой по­становке вопроса. Сравнивая революционное и социалистическое право им было отмечено, что «...высшее революционное право может быть оха­рактеризовано как нечто близкое к правосознанию и даже к некоему рево­люционному естественному праву (в которое в обстановке революцион­ных перемен включалось «право свергать тирана», устранять «неугодного правителя», вести «революционную войну» и т. д.). Но именно - в чем-то близкое к естественному праву, обосновываемое естественным сопротив­лением существующему насилию, возведенному во власть, - близкое, но не более того. Ибо, в отличие от естественного права в строгом значении, коренящегося в требованиях окружающих человека естественных факто­ров, природы, здесь правообосновывающим базисом революционных ак­ций являются иллюзорные идеологические догмы, постулаты идеологии (как система идей, пребывающая и саморазвивающаяся в «своей классово­утопической логике»)». Характеризуя социалистическое право, С. С. Алек­сеев утверждает: «Советское государство, возглавляемое вождем комму­нистической партии, было объявлено главным орудием строительства коммунизма. А потому именно оно, государство «во главе с партией», ста­ло выражением и носителем указанного ранее высшего революционного права, дозволяющего в отношении общества, населения, каждого человека совершать любые, какие угодно акции, лишь бы они сообразовывались с марксизмом, ленинизмом, большевистскими взглядами и практикой»^[128]. «Сообразованность» взглядов и практики, как отличие этапа, начавшегося с 1928 года позволяет, с одной стороны, указать на государственный ха­рактер ВКП(б), когда «нормальное восхождение к власти предполагает не только государственность программы, но и ее осуществимость»^[129], а с дру­гой стороны подчеркнуть направленность социалистического правосозна­ния на государственные интересы. В связи с вышесказанным интерес представляет позиция Г. Еллинека, который, говоря о политических пар­тиях, утверждает, что «там, где обладающие государственным господ­ством партии являются в то же время и социально преобладающими, они содействуют устойчивости существующего государственного порядка»^[130].

В целом, с учётом вышесказанного, не отрицая между революцион­ным и социалистическим правосознанием преемственности, единой клас­совой основы, на наш взгляд, говорить о них как об одном и том же нель­зя. Сохраняя общность по субъекту своему носителю, кстати, относитель­ную с учётом Ленинского призыва и других мероприятий по вовлечению населения в социалистическое строительство, они значительно различают­ся в содержательной части. Для революционного правосознания корре­спондирующим условием обязанности выступала революционная воля го­родского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства, частично выраженная в нормах декретов и иных актах советского правительства и потому понимание закона как явления недостаточного, условного и пре­ходящего. Отсюда под правопорядком носители революционного правосо­знания понимали строй общественных отношений, соответствующий ин­тересам большинства населения или всего народа. Подобное понимание правопорядка нашло отражение в п. «ж» ст. 3 Конституции РСФСР 1918 года, где говорилось: «В интересах обеспечения всей полноты власти за трудящимися массами и устранения всякой возможности восстановления власти эксплуататоров декретируется вооружение трудящихся...». Корре­спондирующим условием субъективного права выступала революционная целесообразность. При отрицании значения национального государства и положительного права оно имело направленность на осуществление его субъектами-носителями желательного поведения и преимущественно на их борьбу с социальным негативизмом. В целом для революционного пра­восознания был присущ идеалистический тип юридического мышления. Для социалистического правосознания корреспондирующим условием юридической обязанности выступали нормы положительного права, как возведённая в закон государственная воля, как воля класса выражающего интересы большинства, а потому общенародная воля и, партийные нормы, а также «правила социалистического общежития». Изменилось обоснова­ние идеи правопорядка. Теперь под правопорядком носители социалисти­ческого правосознания понимали ту же систему общественных отноше­ний, соответствующую интересам большинства населения или всего наро­да, но не, потому что регулятивные функции права себя изжили, а потому что советское государство народное, следовательно, советское право соот­ветствует интересам большинства населения и всего народа. Субъектив­ные права понимались через призму государственных интересов и социа­листической законности. Должное поведение и формирование позитивных социальных установок было его целью. Другими словами социалистиче­ское правосознание было правосознанием позитивистского типа с элемен­тами формалистского мышления. Его особенностью был отказ от проти­вопоставления права и государства и их признания. Именно такое право­сознание было необходимо обществу, вступающему в эпоху индустриали­зации. Поэтому именно оно становилось адекватным, а любые отклонения превращались в аномальные. Весьма точно социалистическое правосозна­ние характеризовал Н. А. Бердяев. По его мнению «...к социалистическому строительству пошла религиозная энергия русского народа... высшей цен­ностью признаются интересы государства... В России вырастает не только коммунистический, но и ... русский патриотизм»^[131]. И. А. Ильин также не отрицал прямую зависимость правосознания и патриотизма. Он писал: «Истинный патриотизм и чувство государственности будут его (здорового правосознания. О. Н.) зрелыми плодами»^[132].

Поэтому если на первом этапе (1917-1921) революционное правосо­знание выступало как прогрессивный элемент общественной системы, то теперь его значение изменилось. В частности это объясняет причины оже­сточённости в борьбе с «уклонами». Субъекты носители революционного правосознания во время НЭП столкнулись с множеством проблем. Теперь появились новые. Тем, кто сумел приспособиться к новым условиям НЭП, грозило обвинение в «правом уклоне», для тех, кто не смог приспособить­ся ни к новой экономической политике, ни к последовавшим изменениям в «левом». И только те, которые были ориентированы на деятельность в иерархических системах управления, становились носителями социали­стического правосознания. «Ленинский призыв» в партию и другие орга­низационные мероприятия значительно расширили субъектный состав но­сителей нового, адекватного стоящим перед обществом и государством задачам правосознания, что стало одной из причин его конечной победы.

Однако к 1928 году социалистическое правосознание было «элитар­ным» и значительно противопоставлялось массовому. Это не могло спо­собствовать успешности социально-экономических преобразований. По­этому на третьем этапе (1928-1934) встала задача формирования массового социалистического правосознания. Успешность этой работы во многом была обусловлена созданием среды формирующей социалистическое пра­восознание. Проводимые советским правительством организационно- правовые мероприятия стали «каркасом» среды формирующей социали­стическое правосознание.