<<
>>

Для рассмотрения вопроса о взаимном влиянии правосознания, эко­номического и политического сознаний необходимо выяснить ряд обстоя­тельств.

Среди них: что из себя представляет среда правосознания, как она влияет на правосознание, какие внутренние изменения в связи с этим про­исходят в правосознании и, наконец, как под воздействием соответствую­щей социально-экономической политики государства происходит взаимо­влияние экономического и политического сознания и правосознания.

Начнём с ответа на первый вопрос.

Под средой правосознания мы понимаем совокупность внешних факторов, определяющих формальную и содержательную сторону право­сознания. Это социально-экономические отношения, преобладающие в об­ществе, и соответствующие им методы осуществления государством функций в правовых формах[58]. На разных исторических этапах воздействие этих факторов не будет одинаковым. В зависимости от этого будут проис­ходить и трансформации правосознания. Достаточно наглядным в этом смысле является период советской истории, получивший название пере­ходного периода от капитализма к социализму. Время с 1917 по 1936 год было эпохой строительства социализма, когда основным орудием этого строительства стало государство диктатуры городского и сельского проле­тариата и беднейшего крестьянства[59]. В то же время этот период, сохраняя свой общий признак - переходное состояние, на различных этапах[60] не был единообразным в формах и методах осуществления государственной вла­сти и правового регулирования общественных отношений.

На наш взгляд, главная причина этого заключается в том, что ука­занное время было временем переходного периода с присущими ему свое­образными характеристиками. Характеристики переходного периода были достаточно подробно проанализированы ещё классиками марксизма- ленинизма[61]. В современных условиях в связи с переживанием современ­ным Российским государством также переходного периода изучение этого вопроса получило дальнейшее развитие в работах современных авторов. Например, М. Н. Марченко указывает следующие признаки переходного периода: он является результатом каких-либо социальных потрясений, но разные конкретно-исторические условия дают разный результат, отсюда его альтернативность; ему присущи расстройство экономики, ослабление материальной основы государственной и правовой систем, снижение ма­териального уровня благосостояния населения; ослабление социальной основы государства и права; доминирование в системе разделения госу­дарственных властей исполнительно-распорядительной власти. В этих признаках достаточно точно указана характеристика среды формирующей правосознание в условиях переходного периода.

Но, на наш взгляд, конкретные явления правовой «жизни» находят отражение в правосознании, прежде всего, через психологические и идео­логические особенности переходного общества. Это становится возмож­ным благодаря соответствующей форме (структуре) правосознания. Среда формирующая правосознание в переходном обществе жестче, чем в ста­бильный период, менее определена, формальная сторона значительно под­меняет содержательную сторону. Эти признаки среды формирующей пра­восознание являются производными от социально-экономической полити­ки государства и его правовой деятельности. Жесткость правовой жизни в переходное время определяется возникающими социально-экономичес­кими противоречиями.

Их следствием становится обострение противоре­чий в самом общественном сознании между: индивидуальным и обще­ственным, интересами общества и социальных групп[62]. В данной ситуации большое значение имеет эффективность осуществления своих функций государством. Особую важность имеет социально-экономическая полити­ка государства. В случае недостаточной результативности деятельности государства по осуществлению такой политики могут обостряться проти­воречия между позитивным правом, правовыми идеалами и правовым со­знанием. Например, обострение противоречий производительных сил и производственных отношений в середине XIX века вынудили правитель­ство России на проведение социально-экономической политики по пре­одолению данного противоречия. Но отмена крепостного права без карди­нальных перемен в социальной сфере, не ослабила противоречия в обще­стве, но усилила их. Незавершённость и непоследовательность социально- экономической политики государства обострили противоречия и в право­вой «жизни». Сложилась ситуация когда, с одной стороны, законодатель­ство стало «отставать» от быстро меняющихся социально-экономических отношений и тем самым значительно понизилась его регулирующая функ­ция. С другой стороны, в обществе возобладало стремление к достижению правового идеала, при этом такой идеал субъектами-носителями правосо­знания различных классов понимался неодинаково. Такая ситуация созда­ла тенденцию дезинтеграции общественных отношений, усилилась их не­определённость, формализация и жёсткость. Начались безуспешные поис­ки объединяющей идеи. Всё это отразилось на правосознании. А так как российскому правосознанию всегда был присущ некоторый разрыв между правой идеологией и правовой психологией[63], то усилившиеся в обществе противоречия увеличили и этот разрыв. Этим сложились предпосылки формированию правосознания общества переходного типа. Правовые иде­алы формировали представление о возможности расширения правовых потребностей, но последние не могли быть удовлетворены посредством норм действовавшего положительного права. Это последнее противоречие достаточно образно выразил известный русский адвокат П. А. Алексан­дров. Так в своей речи (1878 г.) по делу В. Засулич он говорил: «отмена телесного наказания оказала громадное влияние на поднятие в русском народе чувства человеческого достоинства... Теперь смешон и считается бесчестным тот крестьянин, который допустит наказать себя розгами... Кто же вступится за поруганную честь беспомощного каторжника?»[64] Дан­ная фраза П. А. Александрова раскрывает и момент отражения жёсткости среды на правосознании, когда она проявляется и как осознание повышен­ной ответственности за свои поступки, и как повышенная требователь­ность к поведению иных субъектов права в отношении себя и как беспо­мощность перед произволом власть имущих. Другими словами жёсткость общественной и в частности правовой «жизни» вынуждает каждого субъ­екта носителя правосознания к чёткому определению для себя границ должного и возможного, но это вступает в противоречие с неопределённо­стью общественных отношений.

Состояние неопределенности вызывает обилие незнакомых «ощу­щений», что заставляют субъекта носителя правосознания обращаться бо­лее к своему или групповому опыту, чем к официальным нормам.

Следствием неопределенности правовой жизни становится «размы­вание» ее содержательной составляющей. Это обстоятельство компенси­руется формальной стороной правовой деятельности. «Сверхактивное» правотворчество одно из проявлений этого. Другим проявлением стано­вится формальное соблюдение «буквы», а не духа закона. Имитация спра­ведливости и обоснованности в угоду целесообразности, тем самым фор­мируются правовые иллюзии, и нарушается законность.

Жесткость индивидуализма, неопределенность содержания и абсо­лютизация формы в реальной правовой жизни оказывают воздействие и на правосознание. Такое внешнее воздействие начинает процесс трансфор­мации содержательной стороны правосознания. Правосознание перестаёт объективно отражать правовую жизнь, а значит, оказывать, в свою оче­редь, на неё позитивное воздействие посредством своего внешнего выра­жения - правомерного поведения.

Другими словами жёсткость, неопределённость и формализация, вы­званные к жизни соответствующими социально-экономическими отноше­ниями, обусловливают среду формирования правосознания. В то же время необходимо учитывать тот факт, что в условиях переходного общества имеет место определённая корреляция в проявлении его признаков. Ослабление проявления, какого-либо признака переходного общества в одной области общественных отношений вызывает его активизацию в другой. Тем самым один признак является условием существования дру­гих и наоборот, то есть они, взаимно обусловливают друг друга. При этом, когда мы говорим о более сильном проявлении одного из признаков в конкретном виде общественных отношений мы подразумеваем не исчез­новение, уничтожение остальных, а их более слабое проявление по срав­нению с оговариваемым признаком. По мере выхода общества из переход­ного состояния проявление указанных признаков ослабевает, но также не исчезает. В стабильном обществе их роль заключается в обеспечении тех элементов общественной системы, которые выполняют функцию внесения в общество необходимой для него доли дисгармонии. Причиной же пере­распределения повышенного проявления признаков переходного периода, их не одинакового влияния на различных исторических этапах, в сферах общественной жизни выступает изменение социально-экономической по­литики государства, которая в свою очередь обусловливается развитием соответствующих производственных отношений. При этом в стабильном обществе воздействие среды на правосознание будет носить количествен­ный, эволюционный характер. Следствием станет формирование адекват­ного данным социально-экономическим отношениям правосознания через длительный срок (три поколения). В обществе переходного типа такие воздействия будут носить качественный характер. Следствием станет кар­динальная «ломка» правосознания общества предшествовавшего переход­ному.

Таким образом, можно говорить, что в условиях переходного состо­яния общества будут преобладать такие методы преобразования среды формирующей правосознание, которые своим следствием будут иметь или необходимое или случайное внесение в среду формирующую правосозна­ние неопределённости. Например, необходимость преодоления конфликта производительных сил и производственных отношений приводит к необ­ходимости для государства осуществить в кратчайшие сроки определён­ную социально-экономической политику. Такая политика в свою очередь приводит к относительно «быстрому» уничтожению прежних правовых отношений и формированию новых. Правосознание не успевает приспо­собиться к этим изменениям. Следствием становится «размывание» преж­них правовых потребностей, формирование новых и как следствие кон­фликт между новыми потребностями и старыми правовыми ценностями. А это, в качестве ожидаемого и «побочного» результата, неизбежно приведёт к кардинальному изменению правосознания, повышению его внутренней конфликтности. Соответственно в условиях стабильного общества, когда не возникает необходимости в кардинальных преобразованиях обще­ственных отношений, будут преобладать такие методы преобразования среды формирующей правосознание, которые будут способствовать вне­сению в среду формирующую правосознание определённости. Преодоле­ния жёсткости и формализации в целях сохранения и воспроизводства, со­ответствующих данным социально-экономическим отношениям, правовых идей, правовых ценностей и правовых интересов.

Например, в условиях военного коммунизма необходимость закре­пить новые производственные отношения путём преодоления военной опасности вызвала необходимость сосредоточения всех сил общества на повышении определённости в военной области, что проявилось, прежде всего, в организационных мероприятиях по созданию Красной армии. Со­циально- экономическая политика государства получила направленность на обеспечение победы в гражданской войне, за счёт «пренебрежения» иными важными направлениями. Таким образом, произошло «выведение» одной сферы общественных отношений - военной «за пределы» кризисно­го состояния, то есть за границы переходного периода. Но такая политика привела к усилению кризисных явлений, неопределённости в других обла­стях общественной жизни, а, следовательно, в применении чрезвычайных методов по поддержанию функционирования общества. Одним из них в области осуществления функций государства в правовой форме стало пре­увеличение роли правоохранительной формы и игнорирование других, что внесло в правовую жизнь повышенную жёсткость. Жёсткость правовой жизни, а отсюда и политических отношений в условиях расширения воен­ных действий приводила сторонников революции к взгляду на нейтраль­ное и противоправное поведение как на однопорядковое. Это активизиро­вало такой признак переходного периода как формализм. Он проявлялся, например, в классовом подходе, который превратился в один из важных критериев определения виновности. Отсутствие времени в силу активно­сти армий интервентов и «белых», жёсткая классовая борьба в обществе, а также низкий уровень развития производственных отношений, который проявился, например, в недостаточном количестве учреждений перевоспи­тания, активизировали меры государственного принуждения, что давало в тех условиях положительные результаты. Например, Курский губернский исполком Советов в 1918 году принял постановление о наведении в городе Курске порядка и чистоты. В этих целях к патрулированию улиц города были привлечены солдаты Козловского полка, расквартированного в Кур­ске. В случае обнаружения ими факта «лузгания» семечек гражданами или оставления ими мусора в неположенном месте солдаты задерживали нарушителей. За всеми домохозяевами были закреплены участки улиц, за чистотой которых они должны были следить. В случае обнаружения за­грязнения, какого либо участка ответственный за его уборку домохозяин также задерживался. Если при внезапной проверке во время сеанса в элек­тротеатре (кинотеатре) «Гигант» под стулом зрителя обнаруживался му­сор, он также задерживался. Нарушителям назначались различные сроки принудительных работ, до двух месяцев. Через две недели после начала кампании по борьбе за чистоту города в местной газете «Волна» появилась статья, в которой утверждалось, что Курск - самый чистый город не толь­ко в России, но возможно и в мире. Вероятно, поэтому тоже имеют место утверждения, что для правосознания того времени «возможность понима­ния факта отсутствия права была закрыта»[65]. Но современники указанного периода сразу бы задали вопрос - какого права?[66] Данное противоречие естественно-правового и позитивистского подходов проявляется и в настоящее время.

Гражданская война обострила противоречия между социальными классами, которые наглядно проявились в «Кронштадтском мятеже» и «мятеже Антонова».

Необходимость преодолеть эти противоречия заставляла сосредото­чить все усилия на преодолении кризисных явлений, неопределённости в социальной сфере, что нашло отражение в осуществлении лозунга «укреп­ление союза рабочего класса и трудового крестьянства». Это укрепление виделось, прежде всего, в усилении экономического союза, в рамках новой социально-экономической политики (НЭП). Однако укрепление экономи­ческого союза, в условиях общей экономической слабости государства, было невозможно без сокращения поддержки городского пролетариата. Результатом этого стало возрастание в экономических отношениях и пра­вовой жизни значения таких признаков переходного общества как неопре­делённость и жёсткость, что в частности проявлялось в росте безработицы и слабой правовой защищённости населения. В то же время произошло снижение значения признака жёсткости в правовом, а, следовательно, и политическом контексте. Зато гипертрофированная формализация прояви­лась в области правоприменительных отношений.

На этапе индустриализации и массовой коллективизации актуальной стала задача внесения определённости в среду, формирующую правосо­знание, прежде всего, в области тяжёлой промышленности и сельского хо­зяйства. Целью становилось повышение общей мобилизационной готов­ности общества путём усиления его организованности. Концентрация уси­лий на главных направлениях через повышение организованности обще­ства становились методом позволявшим компенсировать общую военно­экономическую слабость государства. Наиболее эффективным для дости­жения максимального результата за короткое время виделся метод госу­дарственного принуждения. Широкое применение его в социально - эко­номических отношениях приводило к реанимации внеэкономических (си­ловых) методов управления обществом. В этом проявился феномен треть­его этапа, «движение вперёд, идя назад», то есть стремление к прогрессу с использованием регрессивных методов[67]. Это потребовало и определённой смены целеориентированности правосознания, его обращения к традици­онному Российскому правосознанию в части признания национальной государственности как одной из важных своих ценностей[68]. Последнее об­стоятельство способствовало внесению определённости в отношения граждан и государства.

Необходимость повышения организованности общества как метод преодоления экономической слабости страны вызвала многочисленные структурно-штатные реорганизации органов государства, «чистки». По­следние способствовали, с одной стороны, укреплению кадрового состава, а с другой, созданию своеобразной системы управления, которая приводи­ла к усилению формализации деятельности всех органов государства.

Необходимость применения государственного принуждения в эко­номике способствовала повышению жёсткости в межклассовых отноше­ниях, что особенно заметно проявилось в условиях коллективизации и раскулачиваний. Неопределённость проявилась в политической и право­вой сферах. В первом случае это борьба с «уклонами» а, во втором, усиле­ние коллизионности действующих нормативно-правовых актов, появление в законодательстве значительного количества нечётких определений и от­сылочных формул, перекладывающих решение проблемы на рядовых ис­полнителей. На этом фоне велась борьба с формализацией правопримени­тельной деятельности наиболее заметной в созданных примирительных камерах, в которых отменялось применение «формальных норм судопро­изводства»[69], а разгрузкой народных судов преодолевалась волокита в их деятельности[70]. Периодически проводились кампании по борьбе с бюро­кратизмом.

В целом все три этапа переходного периода при сохранении общих признаков значительно отличались друг от друга. Эти отличия лежали, прежде всего, в социально-экономической, политической и правовой об­ластях, а это не могло не сказаться на эволюции революционного правосо­знания. Новым общественным отношениям должно было соответствовать и новое правосознание.

Тем самым можно говорить о неодинаковом воздействии среды, на разных этапах своего развития, на формирование правосознания. Эта не­одинаковость проявляется в разном, для каждого этапа развития среды, воздействии на правосознание её признаков жёсткости, неопределённости и формализма. Причём их разное воздействие будет напрямую зависеть от направленности социально-экономической политики государства. В соот­ветствии с этими воздействиями неизбежно будут происходить, на каждом этапе и, изменения в правосознании. Но сознание и, правосознание в част­ности, обладает не только отражательной, но и преобразовательной функ­цией. В силу этого такие характеристики среды формирующей правосо­знание как жёсткость, неопределённость и формализм найдут своё прояв­ление в правосознании и обусловленном им мотивах поведения не в виде «зеркальной» проекции, а в преобразованном виде. Для понимания этого необходимо остановиться на двух вопросах: прежде всего, на том насколько велико значение преобразовательной способности правосозна­ния в его функционировании как сложной организационной системы в це­лом и на том, как эта преобразовательная способность проявляется на уровне функционирования отдельных элементов правосознания.

Попытка ответа на первый вопрос невозможна без понимания того, что наличие одной отражательной способности правосознания однозначно приводила бы к его линейности и без альтернативности. В этом случае правосознание не могло бы реагировать на неправомерные внешние дей­ствия формированием правомерных мотивов поведения, то есть обраще­нию к юридическим процедурам. Тогда внешний стимул (неправомерное действие) приводил бы к адекватной внешнему воздействию реакции и со­ответственно адекватному ответному поведению (неправомерному). По­добное понимание сознания характерно для направления в американской психологии бихевиоризма, согласно которому общественные науки долж­ны изучать поведение, а не сознание человека, так как последнее не наблюдаемо, а поведение понимается как совокупность связей «стимул- реакция». Однако преобразовательная способность правосознания делает возможным на неправомерное внешнее воздействие формировать мотивы правомерного поведения, то есть при наступлении соответствующего юридического факта формировать мотив обращения к соответствующим юридическим процедурам. Именно эта преобразовательная способность правосознания и делает невозможным «зеркальную» проекцию таких при­знаков (свойств) среды формирующей правосознание как жёсткость, не­определённость и формализм на правосознание и обусловленное им пове­дение. Иными словами, если отражательная способность правосознания только фиксирует, аккумулирует информацию, то его преобразовательная способность определяет субъективную сторону реализации права как про­цесса. Механизм, система действий, преобразовательной способности пра­восознания заключается в соотнесении данной потребности, возникающей под воздействием внешнего воздействия, с данной нормой действующего позитивного права и формирование на основе этого субъективного право­вого интереса - первый этап. Оценкой последствий реализации субъек­тивных прав и юридических обязанностей - второй этап. И формировани­ем мотива, положительного или отрицательного (в зависимости от того насколько ожидаемые последствия от реализации субъективных прав и юридических обязанностей соответствуют интернализированным право­вым идеям и идеалам), на вступление в соответствующее правовое отно­шение - третий этап. Тем самым отказ от учёта преобразовательной спо­собности правосознания делает невозможным понимание и самого право­сознания как сложной организационной системы. Такой взгляд на меха­низм преобразовательной способности правосознания позволяет перейти к ответу на второй вопрос, а именно как преобразовательная способность правосознания проявляется на уровне функционирования его отдельных элементов.

Проявление корреляционных способностей жёсткости, неопреде­лённости и формализма возможно как вне правосознания, в среде форми­рующей правосознание, так и в самом правосознании. Это означает, что все элементы правосознания будут подвергаться воздействию всех трёх признаков правовой жизни общества переходного типа. В то же время, на наш взгляд, будет иметь место и их определённое преимущественное воз­действие. В частности, наиболее заметным воздействием на уровне право­вого интереса будет обладать неопределённость, на уровне правовых цен­ностей - жёсткость, и, соответственно на уровне правовых идей форма­лизм. При этом, как уже говорилось, их «зеркального» отражения проис­ходить не будет. Поэтому на уровне правовых идей формализация проявит себя как их абстрагирование от правовой практики и в силу этого идеали­зация какого-либо постулата, приобретёт вид правовой аксиомы. При этом возникающие на базе данных правовых аксиом правовые теории будут «тяготеть» к дедуктивной системе доказательств, от общего (высшего) к частному (элементарному). Например, революционному правосознанию была характерна следующая логика. Раз в коммунистическом обществе будут отсутствовать, в частности, предпосылки для необходимости сохра­нения традиционного государства и права, то их существование носит временный характер, следовательно, нет необходимости в следовании традиционным нормам поведения. Данной радикальной тенденции проти­востояла либеральная. Её логика сводилась к тому, что раз каждый чело­век имеет неотчуждаемые естественные права, то государство и его поло­жительное право безотносительно к конкретным социально-экономи­ческим условиям, обязано их обеспечивать, в противном случае нет необ­ходимости следовать предписаниям норм положительного права данного государства. Близко к ней находились и взгляды противников революци­онных преобразований. Они исходили из нелегитимности новых институ­тов власти и соответственно нелегитимности всех их правовых предписа­ний. Непримиримые позиции различных правовых идеологий (жёсткость) оказывали разрушающее воздействие на правосознание субъектов носите­лей «нейтрального» правосознания, самой многочисленной группы, не позволяли им выработать адекватные новым социально-экономическим отношениям правовые убеждения. Поэтому субъекты носители «нейтрального» правосознания замечали только слабость социального контроля в обществе переходного типа и эту слабость идеализировали. Отсюда их логика исходила из возможности не следовать как традицион­ным нормам поведения, так и «революционным». Другими словами если в обществе нет порядка, то почему «Я» должен следовать каким бы то ни было предписаниям. Это последнее позволяет понять причины установле­ния «революционного правопорядка» в условиях гражданской войны сна­чала вооружённым путём, а затем создание многочисленных органов пар­тийного и социального контроля. Формализация правовой идеологии при­водила к идеализации отдельных постулатов и, это становилось предпо­сылкой иррационального самовыражения каждой группы субъектов носи­телей правосознания, а значит и иррациональности массового правосозна­ния в целом.

Идеализация разными группами неодинаковых правовых постулатов приводила к проявлению жёсткости на уровне правовых ценностей. Такая жёсткость проявлялась как экстремальность в оценках правовых явлений. С одной стороны, она проявлялась как абсолютизация «своих» правовых ценностей, не подлежащих сомнению. Такими абсолютными правовыми ценностями и для революционного правосознания и для диаметрально противоположного ему становились высшие духовные ценности (реаль­ные или, соответственно, формальные равенство, свобода, справедливость, монархия или республика буржуазная или социалистическая и, так далее). Во имя этих ценностей каждым классом осуществлялась «миссия» по «нейтрализации» противоположных ценностей. Ощущение своей мессиан­ской роли приводило субъектов носителей правосознания к преодолению противоречия субъективных прав и юридических обязанностей через осо­знание необходимости расширения пространства действия личной свобо­ды. Следствием становилось признание правосубъектности только за сво­ими единомышленниками. С другой стороны, «нейтральное» правосозна­ние, для которого в большинстве случаев культивируемые в обществе пе­реходного типа противоположные высшие правовые ценности были не­приемлемы или непонятны, не могло сформулировать их для себя. Поэто­му субъекты носители «нейтрального» правосознания, в основном это представители мелкобуржуазных классов, обращались к ценностям не ду­ховным, а материальным. Их идеалом становился индивидуализм. Данное обстоятельство служило моральным обоснованием жёсткой деятельности субъектов носителей как революционного, так и «контрреволюционного» правосознания в отношении субъектов носителей «нейтрального» право­сознания. Тем самым в массовом правосознании формировались две край­ности, с одной стороны, бескомпромиссное признание в качестве высших ценностей духовных, а с другой, жёсткое признание такими эгоистических (семья, дом, благополучие). В силу этого революционное или «контррево­люционное» правосознание субъектов его носителей проявляло тенден­цию на сближение с политическим сознанием, во втором случае происхо­дило сближение с экономическим.

Если жёсткость в среде формирующей правосознание проявлялась как «бесчеловечность», «безжалостность», то «столкновения» в массовом правосознании разнонаправленных правовых ценностей приводило к со­зданию угрозы безопасности (стабильности) для индивидуальных и груп­повых правосознаний в возможности сохранить «свои» ценности, как «стержень» своего правосознания. Это приводило к защитной реакции ин­дивидуального и группового правосознаний. Такая реакция проявлялась, как повышение устойчивости и сопротивляемости (жёсткости) субъектов носителей индивидуального и группового правосознаний к интернализа­ции правовых ценностей, которые противоречили их собственным. Бес­компромиссность, «негибкость» субъектов носителей правосознания в признании высшими ценностями только «своих» приводила, в конечном счёте, к принятию массовым правосознанием крайних, экстремальных оценок правовых явлений. Это вело к стремлению следовать «своему» праву и пренебрегать «чужим». Отсюда в массовом правосознании поло­жительное право переставало восприниматься как социальный регулятор осуществления интересов его субъектов, в итоге оно переставало рассмат­риваться и как ценность. Тем самым экстремальность оценок правовых яв­лений правосознанием, вызываемая к жизни уровнем развития социально- экономических отношений, является предпосылкой формирования идео­логии экстремизма. Достаточно рельефно экстремальность правосознания общества переходного типа проявляется и в современной России.

Понятие экстремизм (от лат. extremus - крайний) тесно связано с по­нятием экстремум (от лат. extremum - крайнее), которое обозначает, край­нее значение для какой либо величины (явления) одновременно являюще­еся или максимумом, или минимумом. Когда крайние позиции сменяются не более умеренными, а опять же крайними, но обратными[71]. С точки зре­ния теории систем при проведении оптимизации (выборе лучшего вариан­та) не следует стремиться к достижению точного значения экстремума (крайнего максимального или минимального значения), так как это стрем­ление оборачивается многими трудностями, а конечный эффект невелик. То есть достижение максимального результата с минимальными затратами в среднем невозможно. Решить возникшую проблему можно лишь вводя взаимные ограничения на значения экстремумов с целью достижения ми- нимакса (значение максимума, меняющееся с изменением значения мини­мума)[72]. Такая необходимость обусловлена тем, что если мы примем - как­ой-либо объект за систему, то окружающая его среда образует систему высшего порядка[73], которая и определяет стремление своих подсистем к поиску минимакса. Другими словами стремление одной подсистемы к сво­ему максимальному значению будет ограничиваться подобными стремле­ниями других подсистем и угрозой дестабилизации системы в целом. В этом (широком) смысле экстремизм можно понимать, как стремление к максимальной реализации своих целей за счёт других субъектов права, подчинения их, в крайней форме радикального отрицания существующих социальных норм[74]. Тем самым, экстремизм, оказывается тесно связан, и с понятием правового нигилизма, и правосознанием, в конечном счёте. Сле­довательно, соответствующий уровень развития правосознания, обуслов­ленный уровнем развития производственных отношений и явится основ­ным фактором, детерминирующим степень развития экстремизма в обще­стве. И это характерно как для периода 1920-1930-х годов, так и для со­временного. В основе преодоления экстремальности в оценках правовых явлений и как следствие преодоление идеологии экстремизма в обществе лежит соответствующая социально-экономическая политика государства, которая и определяет среду или развивающую или наоборот сокращаю­щую проявление данных негативных явлений. При этом одной воли субъ­екта правотворческой деятельности здесь недостаточно.

Например, формированию правосознания правового государства в современной России была посвящена федеральная целевая программа «Формирование установок толерантного сознания и профилактика экс­тремизма в российском обществе 2001-2005 годы». В ней, в соответствии с Декларацией принципов толерантности (ЮНЕСКО, 1995 год), толерант­ность определяется как ценность и социальная норма гражданского обще­ства. Эта ценность проявляется в праве всех индивидов гражданского об­щества быть различными, обеспечении устойчивой гармонии между раз­личными конфессиями, политическими, этническими и другими социаль­ными группами, уважении к разнообразию различных мировых культур, цивилизаций и народов, готовности к пониманию и сотрудничеству с людьми, различающимися по внешности, языку, убеждениям, обычаям и верованиям. В Декларации принципов толерантности подчеркивается, что конструктивное взаимодействие социальных групп, имеющих различные ценностные, религиозные и политические ориентиры, может быть достиг­нуто на основе выработки норм толерантного поведения и навыков меж­культурного взаимодействия. Однако её реализация успеха не имела[75].

Такая ситуация не является случайной. Опрос жителей Московского, Ярославского, Краснодарского, Самарского, Хабаровского регионов и Та­тарстана показал, что российское общество как справедливое оценивают 13 % респондентов, как несправедливое - 76 %. При этом, по сравнению с советским обществом, нынешнее считают более справедливым 19 % опрошенных, менее справедливым - 57 %, таким же, как советское, - 11 %[76]. Как представляется, обращение российского правосознания к совет­скому прошлому есть защитная реакция против негативных проявлений формирующейся индивидуалистической культуры и, в частности, возрас­тающего социального паразитизма. А чувство социальной несправедливо­сти на фоне соответствующей социально-экономической политики спо­собно создать благоприятную почву для роста правового нигилизма и воз­никновения экстремистской идеологии[77].

Ретроспективность правосознания общества переходного типа ста­вит вопрос о социально-политической относительности экстремизма. Сущность политического режима, в условиях которого и по отношению к которому экстремизм себя проявляет, и формируют его содержание. То, что при антидемократическом режиме считается экстремизмом, при демо­кратическом приветствуется. И наоборот[78]. Так, по мнению Н. А. Бура, функция пролетарского правосознания проявилась вначале в нарушении буржуазного законодательства, затем в борьбе за пересмотр фабричного законодательства с целью сокращения продолжительности рабочего дня. В дальнейшем переросла в функцию свержения буржуазной законности и правопорядка и, наконец, формирования правосознания трудящихся и их правового воспитания[79]. Борьба за права человека в СССР рассматривалась как экстремизм, а в настоящее время этому даётся положительная оценка. В современной истории России наиболее показательными, в этом плане, стали события 1993 года, отношение к которым было резко полярным да­же среди судей Конституционного суда РФ, особенно после публичного заявления его председателя и так далее. Следовательно, ретроспективная направленность правосознания общества переходного типа, в условиях формирования нового общества, создаёт предпосылки различного пред­ставления об экстремизме в общественном правосознании и отражении этого представления в позитивном праве. Однако через много лет прихо­дит осознание того, что борьба за права человека - это идеологическое оружие и не более того. Интересным откровением являются слова В. Но­водворской, диссидента и правозащитника[80]. «Я, - пишет В. Новодворская, - лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы (!), и ЦРУ (!), и США (!) использовали эту идею как таран для уничтожения коммуни­стического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое и хватит врать про права человека и про правозащитников».

Большое значение играет здесь и уровень развития информационно­го пространства общества, который решающим образом влияет на эконо­мику, политику и правосознание. От этого уровня в значительной степени зависят поведение людей, формирование общественно-политических дви­жений и социальная стабильность. В то же время отмечаются случаи «ис­кусственного нагнетания истерии в СМИ о конфликтах на межнациональ­ной почве, насаждается культ насилия»[81], в крайних формах критикуется советское прошлое. Вследствие этого в общественном сознании форми­руются не толерантные установки, а происходит привыкание к идеологи­ческим «ядам» в результате длительного введения ничтожных доз. Такое привыкание в токсикологии и фармакологии называют также митридатиз- мом (по имени понтийского царя Митридата VI Евпатора). «Митрида- тизм» правового сознания субъектов права порождает в обществе пассив­ность[82] к экстремизму как явлению.

Особого внимания заслуживает вопрос правотворчества государства. От степени его эффективности во многом зависит успешность функциони­рования не только государства, но и всего общества в целом. От эффек­тивности правотворчества зависит и его оценка правосознанием. В то же время в области принятия, изменения и отмены норм права существуют определённые проблемы. Законодательные акты по прежнему плохо со­блюдаются, «и такую оценку дают им не менее половины опрошенных граждан»[83]. Более того, в докладе о деятельности уполномоченного по пра­вам человека в Российской Федерации в 2001 году отмечались факты того, что «доведенные до отчаяния граждане сами совершают противоправные поступки, так как не надеются на положительное разрешение их проблем компетентными государственными органами». Не значительно изменилась ситуация и в настоящее время. Тем самым создаются предпосылки разви­тию правового нигилизма, а на его основе и «бытового экстремизма», что служит питательной средой для проявления экстремизма во всех формах.

Серьёзные проблемы, вытекающие из современного правотворче­ства свойственны и правосознанию субъектов применения права. Нередко последним приходиться сталкиваться с ничего не говорящими отсылоч­ными «формулами», с помощью которых законодатель перекладывает ре­шение проблемы на судью или администрацию[84]. Вероятно, и поэтому то­же, за два десятилетия в России состоялось незначительное количество су­дебных процессов по делам о разжигании национальной розни[85]. В связи с этим необходимо обратить внимание на проблему разграничения бытово­го национализма и бытовой религиозной нетерпимости от экстремизма. Нерешительность в этом вопросе проистекает из опасения «политизации» судебной и правоохранительной систем[86], с одной стороны, и опасения об­винений в нарушениях прав человека, с другой. А с учётом того, что со­временное международное право не рассматривает государство в качестве субъекта преступления, открытым остаётся вопрос о видах экстремизма по субъективному признаку[87]. Таким образом, из возможных трёх видов экс­тремизма (индивидуального, группового и государственного) Федераль­ным законом от 25 июля 2002 года № 114-ФЗ «О противодействии экстре­мистской деятельности» рассматривается один - групповой. При этом причисление организации к экстремистской возлагается на суд. В этой си­туации нерешительность государства в реализации основополагающего принципа гражданского общества о взаимной ответственности граждани­на и государства приводит к нерешительности и правоприменителя. Фор­мируется «митридатизм» правосознания субъекта применения права, чем завершается процесс превращения такого социального явления, как экс­тремизм из чуждого в своё и «непременное».

Таким образом, социально-психологическая среда, создаваемая в условиях общества переходного типа формирует установку на терпимое отношение общественного сознания к проявлению крайних методов регу­лирования общественной жизни. Обостряется противоречие между право­вым идеалом, позитивным правом и правосознанием, что приводит к росту правового нигилизма. Данное обстоятельство усиливается культурно-исто­рической традицией, с одной стороны, и общечеловеческими тенденциями развития, с другой. В первом случае показательна оценка русского харак­тера, данная Н. О. Лосским (1870-1965), русским философом-идеалистом, представителем интуитивизма и персонализма. Он считал, что русскому характеру исторически присуща такая черта как экстремизм и максима­лизм[88]. Во втором случае, представляет интерес мнение одного из авторов концепции «постиндустриального общества» американского социолога Элвина Тоффлера. По его мнению, новая цивилизация не уничтожит бо­лезни, «грязную» политику, дурные манеры, экстремистские организации и другие явления, приводящие к конфликтам. Появятся новые явления. В их числе частные армии, экологический шантаж, в общественной жизни обострятся противоречия между глобалистами, националистами, региона- листами и местными «патриотами». Помимо этих будут и другие. Все это потребует создания новых политических систем, нового социального и правового регулирования[89]. Следствием этого станет очередная трансфор­мация сознания и правосознания.

Всё вышесказанное позволяет сделать вывод о превращении экстре­мистской идеологии в относительно устойчивое явление для современной России[90]. Длительность существования, которого будет в значительной степени зависеть от скорости создания среды, препятствующей развитию в российском обществе роста правового нигилизма и идеологии экстремиз­ма.

В этом и находит выражение жёсткость среды, формирующей пра­восознание, но она ведёт в свою очередь к росту неопределённости. В свою очередь неопределённость среды оказывает воздействие на правовые интересы. Эта неопределённость проявляется в правосознании в виде пе­реживаний по поводу противоречия конкретной потребности конкретной норме права или неурегулированности общественных отношений связан­ных с удовлетворением этой потребности. И в том, и другом случае возни­кает необходимость в подавлении потребностей, которые не могут быть реализованы посредством права. Подобные переживания формируют устойчивое чувство беспокойства и отрицательные эмоции безотчётного, иррационального страха или гнева. И в том, и в другом случаях развивает­ся тревожное состояние часто несвязанное с реальной угрозой. Поэтому стремление к преодолению противоречия между желаемым и действи­тельным приобретает характер болезненного реагирования на любые ре­альные и мнимые угрозы в удовлетворении потребностей, что способство- вует развитию невротизма, который превращается в качественную харак­теристику правосознания.

Все имевшие место и проявляемые сегодня многочисленные право­вые интересы можно сгруппировать в два блока, из которых в одном со­средоточатся правовые интересы, направленные на сохранение правового института частной собственности, а в другом на его отмену. Для первой группы была характерна идеализация института частной собственности как правовой идеи и её высокая положительная оценка в качестве право­вой ценности. Соответственно в другой группе всё обстояло иначе. В то же время если рассматривать правовые интересы как осознанные право­вые потребности и учитывать взаимосвязь последних с иными потребно­стями, прежде всего, экономическими и политическими, то становится яс­но, что осознание правовой потребности через её соотнесение с нормой права неизбежно приводит к корректировке потребности. А изменения, происходящие в правовых потребностях, неизбежно оказывают воздей­ствие на иные виды потребностей, что в свою очередь приводит и к кор­ректировке (незапланированным результату и последствиям) социально- экономической политики. В этом проявляется активная роль надстройки в отношении базиса.

Обобщая всё сказанное можно сделать ряд замечаний. Во-первых, социально-экономическая политика государства, как составная часть его политики в целом образует основу среды формирующей правосознание. Во-вторых, среда, выступая как внешнее по отношению к правосознанию, оказывает на него формирующее влияние через планируемые и не плани­руемые (не ожидаемые последствия) воздействия. Все эти воздействия проявляются в форме таких явлений среды как формализация, неопреде­лённость и жёсткость. В-третьих, в результате проникновения в правосо­знание внешних воздействий среды формализации, неопределённости и жёсткости последние преломляются в нём и проявляются соответственно в идеализации правовых идей, экстремальности оценок правовых ценно­стей, тревожности в осознании потребностей и неуверенности в достиже­нии правовых интересов. Идеализация, экстремальность и неуверенность (тревожность) правосознания общества переходного типа способствуют образованию соответствующих понятий о правовых явлениях. Этим фор­мируется содержание правосознания общества переходного типа, его сущность. В-четвёртых, правовые интересы под воздействием идеализа­ции правовых идей и экстремальности оценок правовых ценностей, кор­ректируют правовые потребности фактом своего осознания их, а правовые потребности в свою очередь вносят изменения в другие виды потребно­стей (экономические, политические...), что приводит к возрастанию фак­тора случайности при осуществлении социально-экономической политики государства.

Социально-экономическая политика государства после этого, уже в новом качестве, оказывает новое воздействие на правосознание, но уже в обратном порядке, «снизу вверх» через правовые интересы, правовые цен­ности и правовые идеи. В результате, неуверенность в достижении право­вых интересов усиливает экстремальность оценки правовых ценностей, а экстремальность в оценках правовых ценностей ведёт к дальнейшей идеа­лизации правовых идей.

Правовые идеи воздействуют на политическое сознание, что сказы­вается опять же на корректировке (в этом проявляется активная роль надстройки) социально-экономической политики государства, которая, как и в первый раз начинает корректировку содержательной стороны пра­восознания снова «сверху вниз». Отсюда, в частности, можно объяснить и колебания «генеральной линии» в проведении советским государством мероприятий по коллективизации. Такие колебания проявляются в перио­дически повторяемом приоритете или интересов политических или эконо­мических. Необходимость регулирования таких колебаний «генеральной линии» приводит к избыточному правотворчеству. Множественность нор­мативно правовых актов разной направленности создаёт проблему их кол- лизионности. Это приводит к дезориентации правосознания субъектов применения права. Невозможность правосознания общества переходного типа адаптироваться к новым для него условиям посредством целеориен­тированности на действующее позитивное право, в конечном счёте, при­водит к его дезориентации.

Отсюда имеющие место определения правосознания переходного типа как «смутного» или амбивалентного. Распространённым является и определение среды формирующей правосознание как «смутного времени». В этом смысле преодоление «смутности» правосознания и его среды за­ключается в выработке обществом правовых ценностей, с одной стороны соответствующих данным социально-экономическим условиям, а, с дру­гой, принятие их большинством субъектов носителей правосознания, что придаёт им «легитимность» и позволяет рассматривать право в качестве ценности. Преодоление «смутности» возможно как при помощи револю­ционных методов формирования правосознания, так и эволюционных. В условиях же «смутности» экстремальность оценок субъектами носителями правосознания правовых явлений способствует усилению неопределённо­сти среды.

Дезориентированность создаёт для правосознания угрозу поддержа­ния безопасности системы (устойчивости и соответствия эмоций и чувств правовым идеям). Под безопасностью правосознания как системы мы по­нимаем состояние защищённости от «негативных» внешних воздействий на интернализированные субъектные правовые ценности, сохранение внутренней устойчивости и преодоление амбивалентности правосознания. Интернализированные правовые ценности превращаются в (соответству­ющие данным социально-экономическим отношениям или не соответ­ствующие) правовые знания, которые и составляют ядро правосознания[91]. Правовые знания формируют убеждения. Стремление к сохранению без­опасности системы, как стремление к сохранению убеждений, «включает» защитный механизм. Результатом этого и становится выделение третьего элемента правосознания - правовых ценностей, его «ядра». Основным функциональным предназначением элемента правосознание - правовые ценности является сопротивление внешним воздействиям в целях сохра­нить упорядоченность, последовательность правовых идей, а также обес­печить их соответствие правовым интересам. То есть сопротивление «чу­жим» убеждениям. Достигается это посредством оценки всех правовых явлений через субъективный правовой опыт, который выступает в каче­стве знания и высшей ценности. Отсюда экстремальность оценок, так как главным критерием таких оценок выступает субъективный опыт и выте­кающее из него идеологическое обоснование. Поэтому наличие в обще­стве экстремистской идеологии свидетельство сформированности ядра правосознания общества переходного типа. Защищая себя, правосознание оказывает разрушительное воздействие на окружающую среду.

На первый взгляд из вышесказанного следует, что процесс взаимно­го влияния среды и правосознания в условиях переходного периода рас­смотрен достаточно. Однако правосознание является ещё и сложной орга­низационной системой, входящей в систему общественное сознание. Цен­тральная роль правосознания в общественном сознании[92] заключается в упорядочивании противоположностей между политическим сознанием, моральным и экономическим. Целью этого является достижение соответ­ствия политического и морального сознаний господствующим производ­ственным отношениям, с одной стороны, и, стимулирование развития про­изводственных отношений и экономического сознания, с другой. В этом опять же проявляется активная роль надстройки.

Так как все виды общественного сознания тесно «переплетаются», взаимно отражая и преобразовывая (взаимно ограничивая и развивая) друг друга, то этим они образуют «сплав» общественного сознания. В силу это­го они находят своё отражение в правосознании, корректируя этим его со­держательную сторону. Колебания «генеральной линии» в осуществлении социально-экономической политики помимо правосознания дезориенти­руют и другие виды общественного сознания, что приводит или к их «сужению» или, напротив, «расширению», вторжению в область для них не свойственную. В последнем случае правовые интересы могут подме­няться экономическими, правовые оценки заменяться моральными, а по­литические идеи выступать в качестве правовых. В этом случае не проис­ходит взаимного ограничения одного вида общественного сознания дру­гим, что приводит к деформациям не только правосознания, но и обще­ственного сознания в целом. Тем самым создаётся, уже на уровне обще­ственного сознания, среда, оказывающая негативное влияние на правосо­знание. Эта среда опять же увеличивает и непоследовательность социаль­но-экономической политики. Тем самым создаётся «порочный круг, завя­занный Гордиевым узлом». Когда же проблемы нарастают, этот узел, к об­легчению сторонников преобразований субъектов-носителей «революци­онного» правосознания, «разрубается». Что проявляется или в усилении внеэкономического принуждения посредством раскулачиваний и так далее или экономическом, посредством «шоковых терапий» и так далее. Причём эти мероприятия проводятся на основе специально для этого создаваемых нормативно-правовых актов, что опять же увеличивает коллизию законов. Но так как нормы права и поведение имеют опосредованную связь через правосознание, то для их реализации требуется правосознание целеориен­тированное именно на эти нормы положительного права. Однако правосо­знание субъектов его носителей как раз и ориентируется на нормы поло­жительного права, но лишь постольку, поскольку возникает необходи­мость в осуществлении такой функции правосознания как адаптивной. Стремление субъектов носителей правосознания адаптироваться к услови­ям общества переходного типа создаёт такие условия, когда ориентиро­ванность правосознания на нормы положительного права одновременно проявляется в их реальном поведении и как соответствующее нормам, так и нет. Другими словами стремление субъектов носителей массового пра­восознания адаптироваться к условиям общества переходного типа делает для них возможным в своей правореализующей деятельности избиратель­но относиться к нормам положительного права, «раздваивать» правосо­знание. Субъективное понимание своей целесообразности, исходя из опы­та и соответствующих ценностей, создаёт условия для формирования со­ответствующих правовых знаний и убеждений и расширения неправовых практик, с одной стороны, а с другой стороны, массовое правосознание, выступая идеальным источником права, значительно стимулирует расши­рение действия принципа целесообразности и в положительном праве и правоприменении. В условиях общества переходного типа это приобрета­ет характер объективного процесса. Преобладающее влияние принципа целесообразности на правотворческую и правоприменительную деятель­ность, поэтому было характерно для периода 1920-1930-х годов, также присуще и современному. В целом создавшуюся ситуацию можно охарак­теризовать, как «кто кого обманет».

В процессе соотнесения потребности с нормой права возможны три варианта этого. Когда норма права позволяет удовлетворить потребность, когда не позволяет и когда позволяет «обойти» себя, то есть нарушить её, не подвергая субъекта права опасности подвергнуться юридической ответ­ственности. Вариант с отсутствием нормы мы не рассматриваем. В первом случае мы говорим о предпосылках формирования нормального правосо­знания. Во втором, и третьем случаях возникает определённая альтерна­тивность. В одном случае это служит предпосылкой формирования анор­мального и даже перерождённого правосознания, в другом нет. Главной причиной этого является соответствие нормы права потребностям классов и социальных групп. Поэтому при соотнесении потребности с нормой права возникающий из этого правовой интерес и определяет формирова­ние того или иного вида правосознания. Поэтому, например, в условиях выражения правом интересов только высших социальных групп, классов, создаются условия преимущественного развития неадекватного правосо­знания у «низших» социальных групп, классов и, соответственно наобо­рот. Важным элементом в формировании того или иного вида правосозна­ния является и субъективный фактор, находящий выражение в правовом опыте. Из такого правового опыта возникает субъективное представление о степени необходимости нарушить норму и возникающих отсюда послед­ствиях. Представления о последствиях складываются из субъективных представлений об эффективности государственного контроля. В условиях общества переходного типа, особенно после изменения типа прежнего государства, вырабатываются представления о государственном контроле как неэффективном. Следствием этого становится значительное повыше­ние преступности. Реально низкий уровень контроля осознаётся и работ­никами органов государства. Поэтому стремление решить свои текущие задачи вынуждает тех, кто действует от имени государства или на введе- ниє мер государственного принуждения или на нарушение действующих норм права. Рассмотрим это на нижеследующем примере.

Постановлением СНК «О контрактации посевов зерновых куль­тур...» от 21 июля 1928 года впервые была введена (просуществовала до 1933 года) единая форма государственных закупок сельскохозяйственной продукции - контрактация. Это сразу привело к созданию вокруг неё не­правовых практик. Когда с одной стороны, крестьянство в массовом по­рядке обманывало государство, заключая договоры на один объект кон­трактации сразу с несколькими государственными организациями. С дру­гой стороны, уполномоченные органы государства накануне срока сдачи законтрактованных объектов устанавливали цены и весьма часто меняли условия договоров. В такой ситуации в проигрыше оставались только те, кто честно соблюдал условия договора[93]. В связи с этим нельзя не привести выдержку из ежегодного послания президента России Федеральному со­бранию от 6 марта 1997 года. «Действующее налоговое законодательство,- говорил он, - предусматривает огромное количество льгот по большин­ству существующих видов налогов. Кроме того, сохраняется множество индивидуальных льгот. Это способствует уклонению от налогообложения, в то время как честные плательщики подвергаются дискриминации».

Такое положение для общества переходного типа является «нор­мальным». Поэтому если говорить о времени коллективизации, то можно заметить, что никто ни крестьяне, ни работники государственного аппара­та не видели в этом ничего кроме следования необходимости вызванной определёнными условиями. Попытки разрешать подобные проблемы только при помощи государственного принуждения не оказывали воздей­ствия на мотивы поведения, но влияли на него только внешне. Поэтому при возникновении подобных ситуаций, при условии субъективной оцен­ки крестьянством государственного контроля как не эффективного, всё повторялось снова. Более того, применение государством принуждения реально не улучшало ситуацию в плане стимулирования правопослушного поведения, но напротив, стимулировало как раз противоправное. Более то­го, рождало правовое убеждение «если бы было нельзя, то прислали бы военную силу»[94]. Отсюда становится ясно, что в этих условиях складыва­лась жёсткая обусловленность правомерного поведения крестьянства гос­ударственным принуждением. Другими словами правосознание крестьян опосредовало в их поведении не нормы положительного права, а их субъ­ективную оценку эффективности социального контроля. Именно это от­дельным исследователям позволяет в оценках того периода делать вывод о том, что государственное принуждение оказалось встроенным в экономи­ческую жизнь общества. И тогда, в соответствии с такой логикой данный период советской истории оценивается, как «феодальный», и, в частности, становление паспортной системы как «закрепощение» крестьянства. В плане значительного применения насилия здесь можно согласиться, но только отчасти. Соответствующий уровень развития производительных сил и соответствующее ему массовое правосознание досталось советской власти «по наследству». Поэтому активное применение насилия было фак­тором, вытекающим из преемственности в развитии любого общества. В то же время объяснение кардинальных положительных изменений, про­изошедших за годы советской власти только насилием над народом, фак­тически закрывают современной России возможность дальнейшего разви­тия. Хотя бы только потому, что отрицание опыта советской России пре­рывает преемственность в развитии современной. Кроме того, это не поз­воляет объективно оценивать многие факты советской истории, а также правосознание русского народа в целом. Например, о каком насилии мож­но говорить в следующем конкретном случае. Житель слободы Красносе- ловки Петропавловского района Г. Г. Лозовой (бедняк) в начале марта 1929 года, увидев, что мимо его двора везут обоз под красным флагом, схватил последний пуд зерна и стал выносить со двора. Его мать и жена схватились за мешок, уговаривая не оставлять семью без куска. Он отвечал им: «Мы, бедняки, не должны быть глухими к воззваниям рабочих Моск­вы, поэтому отдаю последнее у меня имеющееся, а себе буду зарабаты­вать»[95]. И это был не единичный пример. «Красные обозы» и «красные эшелоны» получили массовое распространение в деревне того периода. Сдатчики хлеба под красными флагами, иногда под музыку, вывозили хлеб[96]. Корни данных поступков, вероятно, следует искать в социальной психологии, религиозных традициях селян, а также проникновении в их среду идей преобладания публичного интереса над частным, но никак не в применении государством насилия. При этом можно утверждать, что по­добные поступки совершались вполне осознанно, с приложением воли и единственной наградой этих людей было чувство выполненного долга. В этом смысле беднота, актив и члены партии творили своё «государство именно сознанием, чувством и волею» и не просто внешними поступками, но теми мотивами, которые побуждали их действовать так, а не иначе[97].

Конечно, массовый характер имели и прямо противоположные по­ступки, тогда в отдельных случаях насилие применялось. Но в основном насилие применялось такими же крестьянами - беднотой и активом. По­пытки объяснить это только «темнотой» бедноты и актива, присущими им всем без исключения низкими моральными качествами имеют место в от­дельных современных исследованиях, но вряд ли в таких случаях можно говорить о глубине подобных исследований и политической беспри­страстности исследователей. В связи с этим нельзя не привести слова И. А. Ильина. «Нелепо и пагубно думать, - писал он, - что государство может достойно существовать, механически регистрируя своих «поддан­ных», устанавливая для них повинности и пошлины и не превращая их в граждан, участвующих сознанием, волею, чувством и действием в созда­нии единой, разумно-организованной жизни»[98]. На наш взгляд, эти слова И. А. Ильина достаточно показывают неверность объяснения процесса превращения крестьянства в советских граждан тотальным насилием, то­тальным контролем и тотальной слежкой. Поэтому корни этого надо ис­кать не во внешних проявлениях - поведении, но во внутренних, а именно в их мотивах. Когда поведение выступает в качестве внешнего проявления духовной борьбы, прежде всего, вытекающей из противопоставления пуб­личного и частного как правовых ценностей, а, следовательно, из борьбы государственного правосознания и правосознания «черни» (термин, упо­требляемый И. А. Ильиным для обозначения носителей частнособствен­нической идеологии). Тем самым субъекты носители государственного правосознания выступали как сила, созидающая новое справедливое, рав­ное и свободное общество и потому их направленность на осуществление высшей ценности как осознанного публичного интереса, развивая их ду­ховное достоинство, обеспечивала моральное превосходство над всеми противниками преобразований. Такое чувство превосходства делало воз­можным применение насилия. Но ведь «решающим является не вопрос о том, чего желает тот или другой индивидуум, а вопрос о том, на каком пу­ти он задумал этого достигнуть»[99]. С позиций современности насилие в от­ношении «кулаков» выглядит как действие, не имеющие правовой основы. Но насилие в отношении террористов считается оправданным и имеющим правовое основание как «сопротивление злу силою». Даже более, отдель­ные государства обвиняют в терроризме целые страны. Объясняется это тем, что в основе оценок конкретных жизненных обстоятельств, с которы­ми нормы права связывают наступление правоотношений, лежат пред­ставления о правовых ценностях как осознанном правовом интересе, кото­рый в свою очередь является осознанной (соотнесённой с нормой права) потребностью (экономической, политической или другой). Поэтому, в ко­нечном счёте, в основе оценок правовых явлений, лежат субъективные правовые интересы, определяемые субъективными потребностями. Сте­пень соответствия таких субъективных оценок общепринятым, «объектив­ным» будет зависеть от степени интернализации субъектом носителем правосознания господствующих в данном обществе правовых идей и пра­вовых ценностей, а также приведения своих правовых интересов и по­требностей в соответствие с интернализированными идеями и ценностями. Весьма показательно здесь мнение известного американского специалиста в области социальной психологии Дэвида Майерса. Как мы назовём того, кто ведёт партизанские военные действия, - спрашивает он, - «террори­стом» или «борцом за свободу»? И отвечает, что это будет зависеть от нашей точки зрения на причину[100]. То есть будет зависеть, в конечном счё­те, от мировоззрения - идеалов, ценностных ориентаций и так далее. Дру­гими словами в качестве основного критерия оценки правовых явлений выступает классовый интерес, а это, прежде всего, социально- экономический интерес. В связи с этим рассмотрение социально- экономических взглядов советского руководства в 1920-1930-е годы поз­волит понять причины установления в обществе именно тех оценок право­вых явлений и уяснить содержание правовых ценностей правосознания то­го времени.

<< | >>
Источник: Мигущенко О. Н.. Методологические основы формирования правосознания: монография / О. Н. Мигущенко. - Орёл : ОрЮИ МВД России имени В. В. Лукьянова, 2015. - 97 с. . 2015

Еще по теме Для рассмотрения вопроса о взаимном влиянии правосознания, эко­номического и политического сознаний необходимо выяснить ряд обстоя­тельств.:

  1. Глава 2. Экономическое и политическое сознание как факторы влияния на среду формирования правосознания
  2. § 1. Сущность, способы измерения и типы эко­номического роста
  3. ВОПРОСЫ ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ
  4. ВОПРОСЫ ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ
  5. ВОПРОСЫ ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ
  6. ВОПРОСЫ ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ
  7. ВОПРОСЫ ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ
  8. «Борьба за существование» Взаимная помощь — закон природы и главное условие прогрессивного развития • Беспозвоночные животные • Муравьи и пчелы • Птицы: их союзы для охоты и рыбной ловли • Их общительность • Взаимная охрана у мелких птиц • Журавли; попугаи
  9. Существуютли вопросы, для решения которых необходимо согласие всех собственников помещений в доме?
  10. 12.2. Виды правосознания. Уровни правосознания. Роль правосознания в правотворчестве и реализации права.
  11. Для понимания судебной ошибки решающее значение имеют ряд других признаков:[87]
  12. К тому же, как мы выяснили, вопрос о независимой проверке системы электронного голосования не может быть решен однозначно1.
  13. Конституционное правосудие - относительно новый для России институт защиты прав и свобод граждан и юридических лиц, а также рассмотрения спорных вопросов жизни государства.
  14. НЕОБХОДИМОСТЬ НАУКИ О СОЗНАНИИ
  15. Глава 1. Влияние социально-экономической политики российского государства на эволюцию общественного правосознания