Китайская мысль характеризуется рационализмом

, что проявилось в придании огромного значения принципу «ли» (ритуала). М. Гране пишет: «В конечном счете они осмысляют мироздание так, словно бы оно регулировалась протоколом, и отладить его на манер церемониала – цель, к которой, по их заверениям, они стремятся.

Таким образом, древнекитайское сознание воспринимает право как чрезвычайное средство воздействия на поведение неразвитых и порочных людей, неспособных самостоятельно следовать началам «дэ» (добродетели), «жень» (человеколюбия, взаимности), «ли» (ритуала). Древнеиндийская мысль признает не только негативное, но и позитивное назначение права, но воспринимает его ценность условно; правомерное поведение – это лишь внешнее условие и этап внутреннего самосовершенствования человека. Начало книги упомянутого выше правоведа индийского происхождения Сурия Пракаш Синха непривычно для представителя западной правовой культуры: «Вначале была создана Земля. Затем возникла человеческая цивилизация, А потом появились законы»^[397]. В этой фразе отражается стремление воспринимать каждое явление окружающего мира не изолировано, а в контексте всего мироздания, отводя ему его законное место. В индуизме человек должен, прежде всего, следовать «дхарме» (долг, духовность, нравственность, бескорыстие); одновременно можно активно проявлять себя в сфере «артхи» (польза, богатство, власть, слава), но при этом не нарушать требований дхармы. Почему Сурия Пракаш Синха не стал ортодоксальным сторонником детально им изученного западного права, возвышенных и гуманных законодательных актов эпохи буржуазных революций? «Все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью» (Декларация независимости 1776 г.).

Из-за этих вопросов и сомнений универсальная ценность новоевропейской теории естественных прав может быть не замечена. Примирить индуса с этой теорией можно, если убедить его в том, что речь в ней идет только о таком аспекте, сегменте индивидуального и социального бытия как артха, но не определяет горизонт и смысл жизни, притязания, ожидания и обязанности в сфере дхармы. Эта теория имеет универсальную, но лишь инструментальную ценность, как самая общая предпосылка общественной (земной) жизни. Очевидно, что отсутствие условий и предпосылок достижения цели не позволяет ее достичь – все же нищета делает большинство людей несчастными. Но наличие условий и предпосылок достижения цели не означает, что она уже достигнута. Для индуса странно отождествлять общественный мир и социальную гармонию с законностью и формальным порядком. Длительный колониальный статус страны не мог не привести к влиянию европейского права на ее правовую систему. Но «тот факт, что в Индии существуют структуры правовой администрации западного типа, совсем не говорит о том, что дхарма якобы была заменена номосом [законом] в качестве основного принципа жизни большинства индийцев»^[398].

Другая стране Востока, технически модернизированная Япония в отличие от России в условиях тесного и неизбежного диалога с Западом сумела «ускользнуть» от его идеологического «патронажа» и осуществила модернизацию с учетом особенностей своей культуры. А. Сен констатирует влияние конфуцианской этики, самурайской культуры, сочетание чувства долга с атмосферой конкуренции в японском обществе: «Некоммерческие мотивации, нередко присутствующие в экономической и деловой активности японцев […] мотивационная структура отклоняется в некоторых существенных моментах от простого преследования личного интереса, который - как нам твердят – является краеугольным камнем капитализма»^[399]. Исследователи указывают, что в этой стране право, созданное в подражание Западу, определяет жизнь очень небольшого сегмента японского общества. Сохраняется значение тех регуляторов, которые часто воспринимаются как несовместимые с высокой правовой культурой – корпоративные, семейные, обычные и т.д.; проявляется стремление к разрешению споров в примирительном духе через посредников^[400]. Если в российском обществе существует потенциал использования таких регуляторов, то они дискредитированы как «нецивилизованные»; но то, что игнорируется - не исчезает, а проявляется в скрытой и извращенной форме «телефонного» права, нелегальных способов разрешения споров, коррупции и т.д.

Если вернуться в регион Ближнего Востока и Средиземноморья, то обнаруживается давно замеченная закономерность – именно в странах с развитым ремеслом и торговлей наблюдается расширение сферы формально-правового регулирования с соответствующей тенденцией уменьшения влияния традиционных, обычных регуляторов общественных отношений. Именно в этом регионе возникли монотеистические (авраамические) религии, в которых связь с Богом выражалась в форме Завета – по сути, двустороннего договора, в котором человек обязывался верить в единого Бога. Типичное выражение в Библии – «...ибо в сих словах Я [Бог] заключаю завет с тобою и с Израилем» (Исх 34:27) и в Коране – «Не продавайте Мои [Аллаха]знамения за ничтожную цену» (Корова, 41). Оказывается, что и в божественном откровении действует правило, знакомое юристам как требование учета «фактора аудитории», то есть мировоззрения, образа жизни, кругозора адресатов послания. Интеллектуалы проявляют неуместный снобизм по отношению к священным текстам с их метафорами и притчами, не принимая во внимание, что они адресованы не только им, но всем. Поэтому откровение и звучало из уст пастуха Авраама, плотника Иисуса, неграмотного торговца Мухаммада. Нельзя отождествлять глубинную суть религиозной традиции со способом ее выражения. Но стоит заметить, что «юридический стиль» определения связи с Богом в авраамических религиях предопределяет большую опасность секуляризации сознания. Например, в католицизме практика продажи церковью индульгенций показывает, что образно-метафорическая («договорная») форма выражения связи с Богом может начать восприниматься всерьез и содержательно, что в итоге, через промежуточные этапы Возрождения и Реформации, и привело в настоящее время к секуляризации западноевропейского мировоззрения в целом. Это черта полной секуляризации и соответствующей юридизации общественной жизни не была преодолена в Античности и Средние века. В качестве иллюстрации сказанного используем концепт «естественное право»^[401].