Мусульманское право

является историческим примером того, что достижение юридической мыслью высокого уровня развития возможно не только в рамках науки, дифференцированной от других форм познания, и не обязательно предполагает секуляризацию мышления.

Мусульманское право показывает сложную диалектику соотношения прав и обязанностей: первичной провозглашается обязанность человека перед Аллахом, реализации которой никто не должен препятствовать, в том числе и государство. Возложение фундаментальной обязанности и позитивной ответственности закономерно предполагает наделение целым комплексом прав и свобод. Не будет преувеличением сказать, что исламу органично присущ концепт «права человека». Так, в Коране закреплено: «Мы [Аллах] поистине возвысили сынов Адама и позволяем им передвигаться по суше и морю. Мы наделили их благами …» (Ночной перенос, 70). Если представители власти злоупотребляли своими полномочиями, то мусульманские богословы могли заявить: «Те кто ущемляет права человека, выступают против воли Аллаха. И будут считаться попирающими права его Наместника [сына Адама] на земле»^[388]. Эта практика контроля над государственной властью была реальной, и возможно, что она повлияла на появление в Швеции, а затем и в других европейских странах должности омбудсмена в ее современном виде^[389].

Глубокие знатоки мусульманского права отмечают гибкость этой правой системы и ее способность в условиях модернизации сохранять верность традиционным ценностям и институтам. К. Леви-Стросс заметил: «Вот уже тринадцать столетий как ислам сформулировал теорию солидарности всех форм человеческой жизни – технической, экономической, социальной, духовной»^[390].Так, если христианские цивилизации отказались от евангельского запрета на ростовщичество, то в мусульманских странах стремятся внедрить систему, когда банк и его вкладчики получают дивиденды от участия в конкретных инвестициях и пропорционально реальному экономическому результату.

Если в истории и географии правовых систем двигаться далее на восток, то стоит вспомнить известные строки из баллады Р. Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд» (перевод Е.

Предварительно укажем, что цивилизация обязательно предполагает наличие формального права, и в качестве постоянной величины обнаруживается отношение к нему в рамках всей системы социальных норм, как к носителю не регулятивной, а охранительной функции. Богослов II в. Ириней писал: «Чтобы «боясь человеческой власти, люди не поедали друг друга подобно рыбам, но посредством законодательства подавляли разнообразную неправду народов»^[392]; по выражению В.С. Соловьева «право, – минимум нравственности», способ предотвращения ада, но не средство установления рая. Отметим такую черту традиционного права как синкретизм, то есть его непосредственную связь с неким высшим началом (бог, идея, естественный закон), по отношению к которому формальное право выполняет служебную роль. Традиционная парадигма права основана на более динамичном и сложном понимании соотношения права (справедливости, нравственности) и формального закона. Принцип этого соотношение выражается в богословской формуле «Нераздельное, но не слиянное». Позитивное право отражает в себе требования неюридических универсальных ценностей (нравственности, справедливости, милосердие и др.), но при этом, будучи формальным регулятором общественных отношений, не может с помощью своего юридического механизма обеспечить господство этих ценностей в общественной жизни в целом.

Это охранительное назначение формально-официального права может проявляться в различных культурах в соответствующих их цивилизационному облику масштабах, направлениях, формах. В древнем Китае присущая традиционному сознанию охранительная функция права проявилась в отношении к «фа» (закону) как «вынужденному злу». Кратко и афористично это выразил Лао-цзы: «…Когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников»^[393]. Казалось бы, и в этом вопросе древнекитайский мудрец прибегает к столь любимому им парадоксальному стилю изложения своих мыслей. Носитель западный правосознания возразит – «Ведь законы – это благо, они предназначены для борьбы с разбойниками, и в них закрепляется запрет совершать преступления!». Но мысль у Лао-цзы проста, и её истинность станет очевидной, если привести следующую аналогию: эффективные таблетки от мигрени являются благом, так как позволяют преодолеть головную боль; но регулярное употребление этих таблеток – явный симптом того, что человек хронически болен. В «здоровом» обществе большинство людей и без законов и их санкций не становятся разбойниками в силу своего внутреннего убеждения.