Функции традиционного государства: понятие и виды

Как известно, в юридической литературе под функциями государства понимаются основные направления его воздействия на общественные отношения, обусловленные природой, сущностью и социальным назначением государства^[605].

Со своей стороны, Л.И. Спиридонов, видящий в функциях государства основные направления его деятельности, «обусловленные объективной потребностью объединенных обменными отношениями людей решать общие дела, содержание которых задано характером исторически определенного общества»^[607], последовательно акцентирует внимание на их исторической изменчивости. По утверждению ученого, функции государства являются историчными, они «меняются на разных этапах развития общества, а также в зависимости от изменений его социально-политического строя»^[608]. С этим утверждением в целом представляется возможным согласиться, использовав его при исследовании функций государств различных исторических типов. Однако тезис об исторической детерминированности и, следовательно, относительности всех без исключения функций нуждается, на наш взгляд, в серьезном историческом обосновании, которое не может быть произведено при помощи имеющегося в наличии эмпирического материала. Вот почему представляется необходимым четко определить соотношение в функциях государства универсального (всеобщего) и особенного, социально и исторически детерминированного, аспектов с тем, чтобы по возможности наиболее полным образом учесть последний при построении типологической характеристики государства на различных этапах его эволюции.

В настоящий момент приходится, перефразируя слова К. Леви-Строса, констатировать, что мысль об исторической изменчивости отдельных функций государства представляет собой трюизм, тогда как утверждения, согласно которым меняются все без исключения функции являются абсурдом^[609]. Вместе с тем ничуть не меньшим абсурдом (к тому же противоречащим всему имеющемуся в наличии эмпиричес материалу) было бы полагать, будто функции государства совсем не меняются в ходе его эволюции, в силу чего различные исторические типы государства обладают одним и тем же набором заранее данных функций. Поэтому нам кажется более взвешенной позиция В.Е. Чиркина, различающего среди функций государства «функции общего характера, социально нейтральные, вытекающие из “общих дел” и сами по себе не зависящие от социальной природы, типа того или иного государства, ...

В самом деле, государство любого исторического типа реализует себя в деятельности и, следовательно, имеет функциональную основу, в которой проявляется то неизменное, что присуще ему на всех этапах эволюции как особому феномену социальной реальности, отличающемуся от прочих феноменов. Иными словами, именно эти универсальные функции (и только они) воплощают сущностные характеристики государства как институционального выражения деятельности, направленной на решение «общих дел». Наиболее важной из из них, на наш взгляд, выступает поддержание целостности общества путем обеспечения динамического гомеостаза происходящих в нем процессов и удовлетворения общих интересов индивидов^[611]. Представляется, что указанная функция принадлежит всем государствам, на какой бы ступени эволюции они ни стояли, и что именно в ней проявляется социальное назначение государства как такового и, в конечном итоге, его объективный (сущность) и субъективный смысл.

Учитывая сказанное, мы не можем согласиться с высказываемым иногда мнением о том, что функции государства направлены на поддержание системной целостности самого государства^[612]. Данной точке зрения присущи, как минимум, два недостатка, а именно государство рассматривается здесь, во-первых, как самодостаточная (и, следовательно, замкнутая) система и, во-вторых, как феномен, имеющий самоценность в плане своего субъективного смысла. Между тем ни первое, ни второе предположения не могут считаться верными. Бесспорно, государство, подобно иным социальным институтам, обладает внутренней упорядоченностью, а также рядом других системных характеристик. Эта упорядоченность является результатом того конструирования социальной реальности в деятельности индивидов, о котором шла речь ранее. Однако системные характеристики государства существуют лишь как часть более общей системности, а именно системности общества в целом^[613].

Иными словами, государство не является самостоятельной замкнутой в себе системой, а выступает в качестве одной из социальных подсистем. Следовательно, ее целостность напрямую зависит от целостности общества, на поддержание которой направлена деятельность государства. Поэтому невозможно говорить и о самоценности государства в субъективно-смысловом плане, как бы ни пытались придать ему такую самоценность всевозможные идеологи тоталитаризма. Ведь, в конечном итоге, деятельность государства оценивается в зависимости не от того, как эта деятельность обеспечивает его собственное существование, а от того, как она обеспечивает объективные предпосылки существования людей¹⁰, тем самым способствуя закреплению в их социальных взаимодействиях исторически определенной меры свободы, которой во все времена обладают члены общества, и расширению этой меры на последующих этапах социальной эволюции¹¹. Именно в этом, на наш взгляд, государство (в особенности современное правовое демократическое государство Новейшего времени) приобретает свои ценность и субъективный смысл.

Таким образом, в поддержании системной целостности общества, обеспечении объективных предпосылок существования его членов и закреплении в социальных взаимодействиях последних исторически определенной меры свободы состоит триединая универсальная (генеральная) функция государства, принадлежащая последнему на любых этапах эволюции и вытекающая из самой его сущности как объективного смысла данного социального феномена. Эта функция в государствах различных исторических типов конкретизируется в виде специальных, социально и исторически обусловленных, функций, являющихся важными типологическими характеристиками государств, стоящих на соответствующей ступени эволюции. В отличие от универсальной, специальные функции не связаны непосредственно с сущностью государства как такового, а потому они не остаются неизменными с течением времени.

Поскольку в специальных функциях государства отражаются его типические черты, все государства одного исторического типа обладают общим ^{[614] [615] набором таких функций, причем этот набор явно неодинаков у государств, принадлежащих к различным типам (например, у традиционного и современного государств). Кроме того, даже у государств одного типа, стоящих на одной стадии эволюции, те или иные конкретные функции могут различаться в зависимости от особенностей их формально-юридической организации: формы правления, государственно-территориального устройства, а также в зависимости от осбенностей присущего данному государству политического режима. Иными словами, набор специальных функций государства, во-первых, историчен и исторически изменчив, во-вторых, определяется теми общесоциальными условиями, в которых приходится действовать государству, и, наконец, в-третьих, зависит от политических и юридических характеристик государства соответствующего вида (исторического подтипа). Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить некоторые функции традиционного и современного государств.}

В частности, весьма важное место среди функций традиционного государства занимала внешнеторговая функция, почти не присущая современному государству. О ее значении свидетельствует, в частности тот факт, что на Древнем Востоке купцы, занимавшиеся внешнеторговыми операциями (например, древневавилонские тамкары, упоминаемые в Законах Хаммурапи), приравнивались к царским служащим и выполняли целый ряд повинностей перед царем^[616]. Изученные археологами архивы древнего малоазиатского города Каниша^[617] свидетельствуют о том, что даже на купцов, постоянно проживавших в других государствах, распространялась власть правителя их родной страны. Более того, внешнеторговая функция древних государств имела не только экономический, но и политический характер, поскольку от политического могущества и размеров владений восточных царей напрямую зависела возможность вступления в выгодные торговые сделки^[618]. Наиболее благоприятное с точки зрения внешней торговли положение занимали правители крупных государств, именовавшиеся «великими царями»^[619].

С другой стороны, функция обороны выполнялась традиционным государством не монопольно, а совместно с частными лицами и их объединениями. Лишь с середины XV в., сначала в странах Западной Европы, а затем и в других регионах мира, она полностью сосредоточивается в руках государства. Примечательно, что одновременно с этим мы можем наблюдать и другой процесс — активное принятие на вооружение европейскими армиями Позднего Средневековья пороха и огнестрельного оружия. Известно, что военное применение пороха, изобретенного китайцами в X в., описывается в одном арабском трактате, датируемом 1280 г.^[620] Однако на Востоке широкого использования в военных целях порох не получил вплоть до Нового времени. Более того, известны даже некоторые случаи сознательного отказа от огнестрельного оружия, как это произошло в Японии, где в середине XVI столетия были запрещены мушкеты, до этого достаточно активно применявшиеся, как несовместимые с самурайскими принципами ведения войны. Как следствие война в государствах Востока продолжала оставаться в гораздо большей степени «частным делом», чем функцией государства^[621]. В Западной Европе порох становится известен в середине XIV в. и, согласно некоторым данным, впервые применяется англичанами в битве при Креси (1346 г.) — первом крупном сражении Столетней войны^[622], к концу которой использование огнестрельного оружия становится уже систематическим. И именно в это время, по наблюдению историков, в ряде западноевропейских стран (прежде всего в Англии и Франции) намечается усиление королевской власти и активизируется переход от

14

17

традиционного к современному государству со всеми присущими последнему функциями, включая функцию обороны^[623].

Однако окончательное монополизация военной функции государством происходит к XVIII столетию, причем среди прочих факторов, повлиявших на данный процесс, на наш взгляд, следует особенно выделить «победу огнестрельного оружия над арбалетом», произошедшую, по словам И.М. Дьяконова, в XVI - XVII вв.^[624] В современном мире, по мере все более глубокого и всестороннего внедрения в военное дело высоких технологий и использования все более сложных технических средств функция обороны полностью монополизируется государствами и их объединениями, поскольку (что бы ни утверждалось в расхожей публицистической литературе) частные лица и организации, а также ни один институт гражданского общества в современных условиях оказываются не в состоянии выполнять ее достаточно эффективно.

При рассмотрении специальных (социально-исторически

детерминированных) функций традиционного государства, имеющих особое значение в плане его типологической характеристики, сразу обращает на себя внимание то обстоятельство, что одно из центральных мест среди них занимала, как уже было отмечено в главе 2 настоящего исследования, функция обеспечения плодородия земли, имевшая первоначально сакральный характер. Наличие данной функции уже в самых ранних государственных образованиях подтверждается данными мифологии. Не случайно, например, у большинства народов, достигших ступени государственности, было принято ассоциировать своих правителей с теми домашними животными, которые олицетворяли мужскую потенцию (быком, конем или ослом). Общеизвестно, в частности, широчайшее распространение на Древнем Востоке и островах Эгейского моря культа быка, отголоски которого мы находим в известном древнегреческом мифе о Минотавре.

Прежде всего необходимо отметить, что с образом быка в древних мифологиях связывался широкий круг значений, представляющих значительный интерес в плане анализа функций традиционного государства. Так, в частности, будучи олицетворением физической мощи, бык рассматривался как защитник, что, по мнению Е.С. Данилова, позволяло ему выступать в качестве зооморфной персонификации общественной безопасности^[625]. Бык также считался животным, символизирующим плодородие, а потому обряды плодородия у многих народов включали в себя состязания с быком, развивавшиеся, вероятно, из ритуала человеческих жертвоприношений. Известнейшим примером такого рода состязаний служит критская тавромахия, сцены которой украшали стены царского дворца в Кноссе^[626].

В данной связи важно отметить, что рассматриваемый культ связывался с персоной царя, символически отождествлявшегося с быком-производителем, от потенции которого зависело плодородие земли. Эта связь находит весьма своеобразное подтверждение в упомянутом ритуале тавромахии, завершением которого, по мнению некоторых исследователей, становилось принесение в жертву быка^[627], а возможно, даже и его пожирание заживо^[628]. Как известно, еще Дж. Д. Фрэзер, интерпретируя подобные ритуалы, возвел их к первобытной практике жертвоприношения священного правителя в целях обеспечения плодородия^[629].

Со временем, однако, полагает Фрзэер, по мере укрепление царской власти,

19

С.260.

20

21

в качестве жертвы начинает использоваться ритуальный заместитель правителя: вначале человек, а затем и животное^[630]. Несмотря на то, что концепция ритуального цареубийства, выдвинутая Фрэзером, признания не получила и вызвала достаточно аргументированную критику ученых^[631], полагавших, что никаких подтверждений ритуального цареубийства не существует^[632], сам факт наличия тесной связи мифологического образа быка с плодородием (в том числе и земли), с одной стороны, и царской властью, с другой, сомнения не вызывает.

Сказанное подтверждается, помимо прочего, реликтами более древних ритуальных практик, сохранявшимися даже в классической (а возможно, и эллинистической) Греции в рамках наиболее архаических культов, так или иначе связанных с плодородием. Чтобы убедится в сказанном, достаточно вспомнить об обряде поминовения Диониса - Загрея (см., напр.: Firm. Mat. De err. prof, rel., 6, 1—5)^[633], включавшем в себя поглощение мяса растерзанного заживо быка (омофагия)^[634]. Вероятно, на первых порах данный ритуал был даже еще более устрашающим, поскольку, по свидетельствам ряда античных авторов, предполагал человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм^[635]. В этой связи уместно будет вспомнить знаменитый миф об убийстве фиванского царя Пенфея, заживо растерзанного почитательницами Диониса (Apoll., III, 5, 2; 10, 8; Paus., II, 2, 7; Ovid. Metamorph., III, 710 - 731)^[636], послуживший основой трагедии Еврипида «Вакханки»^[637].

Не меньшее распространение у индоевропейских народов в древности имел культ коня, также ассоциировавшегося и с плодородием, и с государственной властью. Широкое распространение культ коня получил в Эгейском регионе, причем его зарождение, по всей вероятности, происходит одновременно с возникновением ранних государств. Так, в Пилосском царстве II тыс. до н.э. верховный правитель (ванака) являлся верховным жрецом божества Гиппоса. Другим верховным божеством пантеона, покровительствовавшим царской власти, являлась богиня Potnia (Владычица)^{[638] [639]}. Впрочем, по мнению ряда ученых, ванака выполнял функции верховного жреца богини Potnia, тогда как отправление культа Бога-коня было возложено на лавагета — второе по значимости лицо после

35

ванаки .

В архаическом Риме конь был связан с культом бога растительности Конса (Consus), женским вариантом которого являлась Опа, богиня изобилия. Древние римляне также считали Конса покровителем тайных решений^[640]. Возможно, что в архаическом Риме за отправление культов данного божества отвечал сам царь и, следовательно, Конс ассоциировался с царской властью, как позднее — с консульскими полномочиями. С образом коня связан и образ осла, который, однако, был амбивалентен. С одной стороны, как в восточных, так и в западных культурах осел также являлся символом плодородия и ассоциировался с правителем, причем уподобление осла царю было призвано подчеркнуть сакральную функцию последнего как носителя потенции, оказывающей стимулирующее воздействие на урожай.

Характерное подтверждение сказанному мы находим в биографии Коммода из собрания Scriptores historiae Augustae (SHA. Commod, 10, 9), где говорится, что император «проводил много времени в обществе человека, чей половой орган был больше, чем у большинства животных. Этого человека он весьма любил, называя его своим ослом, и даже назначил жрецом культа Сельского Геркулеса»^[641]. Эти слова, на наш взгляд, проливают свет на шокирующее поведение некоторых

27

29

30

31

32

33

36

императоров, например, того же Коммода или Гелиогабала (Элагабала), чьи выходки, выглядевшие возмутительными в глазах секуляризированного римского общества, находят известное объяснение в контексте восточных культов плодородия^[642]. С другой стороны, амбивалентность образа осла приводит к тому, что в эпоху поздней древности образ осла начинает соотноситься уже не с царем, а с его ритуальным заместителем, а чем дальше, там больше — с узурпатором престола, ввиду чего ослов начинают использовать в ритуалах наказания лиц, пытавшихся узурпировать верховную власть. Заслуживает внимания, в частности, сообщение Полибия (Polyb., VIII, 23) о расправе над претендентом на престол Селевкидского государства Ахеем, взятым в плен в Сардах и казненным по приказу царя Антиоха III в 214 г. до н.э. Ахею отрубили пальцы рук и ног и голову, а затем зашили в ослиную шкуру и распяли на кресте.

Таким образом, проделанный анализ, на наш взгляд, достаточно убедительно подтверждает высказанную ранее мысль о том, что важнейшей функцией традиционного государства с древнейших времен выступала функция поддержания плодородия посредством отправления соответствующих культов. С вышеозначенной функцией была поначалу связана и другая важная функция, принадлежавшая традиционному государству, а именно обеспечение принадлежности земельной собственности и защита права собственности на землю. Данная функция нашла свое отражение уже в древневосточных законодательных памятниках, среди которых особенно богатый материал для изучения предоставляет древнеиндийское законодательство^[643].

Так, в Артхашастре (I,13) сказано, что цари «доставляют подданным безопасность обладания имуществом»^[644]. Сходными по своему смыслу являются и сформулированные в Законах Ману (ЗМ, VII, 2—3) положения об обязанностях

38

правителя. Сообразно этому в задачи правителя входили осуществление правосудия (ЗМ, VIII, 1, 10), опека над малолетними, умалишенными и вдовами (VIII, 27, 28) и т. п^[645]. Аналогичные высказывания можно обнаружить и в других древнеиндийских источниках, к примеру, в «Баудхаянадхармашастре» (I, 10, 18) где сказано: «Пусть царь защищает своих подданных, получая одну шестую часть в качестве вознаграждения». Тем самым отношения между правителем и подданными переводились в частноправовой план взаимного обязательства. Значительную роль государства в защите имущественных прав на землю подтверждают также Среднеассирийские законы (см.: САЗ I, 8—9) и другие памятники древневосточного законодательства, однако наиболее наглядно указанная функция проявляется в античном полисном государстве.

При ее реализации возникало явное противоречие, обусловленное спецификой данного исторического типа государства, являвшегося, как было показано ранее, верховным собственником, политическое господство которого базировалось на частноправовых основаниях. Как следствие, традиционное государство в первую очередь защищало не столько общественный (публичный), сколько свой собственный интерес, которому зачастую отдавался приоритет перед интересами членов общества. Подобная «коллизия интересов» была чревата конфликтами, зачастую разрешавшимися насильственным путем, что делало традиционные государства весьма нестабильными. Острота социальных противоречий существенно снижалась в демократических республиках, подобных Древним Афинам, где интересы государства во многом совпадали с интересами граждан. Тем не менее, даже здесь полного совпадения достичь не удавалось в силу того, что гражданский коллектив в таких республиках составлял меньшинство по сравнению с не обладавшими гражданскими правами членами общества.

Так, к примеру, в Аттике накануне Пелопоннесской войны (431 г. до н.э.), согласно известным подсчетам, восходящим еще к выкладкам Эд. Мейера, на приблизительно 250 тыс. жителей приходилось около 30 - 40 тыс. граждан^[646], т.е. только каждый шестой житель обладал всей полнотой гражданских прав. Значительно более острой ситуация была в тех традиционных государствах, в которых гражданские права имели только собственники земельных участков, входивших в состав общинного аграрного фонда, как, например, в Спарте. Здесь число полноправных граждан в VI - V вв. до н.э. составляло 9000 человек по количеству созданных в ходе ликурговой реформы земельных наделов (см.: Plut. Ьус., 8)^[647], при том, что численностью населения Лаконика едва ли уступала Аттике. Со временем число спартанских граждан неуклонно сокращалось по мере перераспределения аграрного фонда и концентрации земли в руках зажиточной части спартиатов. Так, накануне битвы при Левктрах (371 г. до н.э.) количество полноправных спартанских граждан не превышало 1000 человек, а к середине III в. до н.э. оно сократилось до 700 человек^[648].

Резкое сокращение гражданского коллектива стало причиной катастрофического падения политического и военного могущества Спарты, а также целого ряда других античных полисов, для которых это являлось, как следует из источников, весьма серьезной и практичнски неразрешимой проблемой. Даже в Римской республике, территориальный рост которой сопровождался постоянным увеличением численности граждан, население провинций в подавляющем большинстве гражданскими правами не обладало. Подобная ситуация сохранялась и в первые годы принципата (конец I в. до н.э.): в частности, в 14 г. до н.э. общее количество граждан составляло 4 937 000 чел., из которых львиная доля (4 100 900 чел.) приходилась на население Италии^[649]. Лишь в первые столетия Империи (I - II вв. н.э.) происходит широкое предоставление гражданских прав провинциалам. Однако поскольку в это время государство перестает быть, в соответствии со знаменитым определением Цицерона, «общим достоянием» и превращается в личное имущество принцепса, это увеличение числа граждан не приводит к совпадению интересов государства с общественным интересом^[650]. Сходные проблемы стояли и перед традиционными государствами Средних веков и раннего Нового времени, и лишь переход от традиционного государства к протосовременному, а затем и к современному создал предпосылки для преодоления коренного противоречия между общественным и государственным интересами при реализации государством функции решения общих дел.

Еще одна специально-историческая функция, которой обладало традиционное государство (в частности, античное полисное государство) состояла в расширении аграрного фонда, принадлежавшего ему на праве верховной собственности. Ее решение призвано было обеспечить воспроизводство гражданского коллектива и к тому же не простое воспроизводство, а более или менее устойчивый его прирост, от чего, в свою очередь, зависел рост власти и могущества самого государства. Необходимым условием этого являлось наделением новых граждан землей, что могло быть осуществлено лишь за счет аграрного фонда общины, который следовало, поэтому непрерывно восполнять. Указанное обстоятельство придавало особое значение функции защиты и расширения аграрного фонда, тесно связанной с военной (оборонительной) функцией традиционного государства. Выступая в качестве носителя права верховной собственности на землю, традиционное государство тем самым естественным образом приобретало функцию защиты имущества, причем военная функция (функция обороны), как нам представляется, выступала своеобразным продолжением последней.

Весьма красноречивое свидетельство мы обнаруживаем в биографии Песценния Нигера, где в качестве примера безрассудного поведения узурпатора

Дидия Юлиана сообщается то, что «он, как говорят, возбудил против [Септимия] Севера судебное дело по поводу императорской власти на основании Аквилиева интердикта, чтобы казалось, что он по праву стал государем раньше Севера»^[651]. Данное сообщение выглядит совершенно неправдоподобным, поскольку для современного правосознания является абсолютно невообразимой ситуация, при которой публичное право защищается с помощью акта, обеспечивающего имущественные права. Тем не менее в условиях характерного для традиционного правопорядка смешения частно- и публично-правового начал подобное искушение могло возникнуть у человека, закомого с правовыми процедурами. Соответственно безрассудство Дидия состояло отнюдь не в том, что он «рассчитывал в споре за власть опереться на акт, имевший силу только в области частноправовых отношений»^[652], как полагают комментаторы, а только лишь в том, что пытался юридическими средствами решить спор, который решаем был только с помощью силы.

Разумеется, было бы ошибкою полагать, что традиционное государство осуществляло защиту только имущественных отношений. Памятники законодательства свидетельствуют, что во всех традиционных обществах защита государства распространялась также и на личность. Однако, поскольку сама личность чаще всего выступала продолжением собственности (ибо четкое разграничение субъекта и объектов право состоялось лишь в Новое время)^[653], меры по ее защите осуществлялись в рамках реализации рассматриваемой функции. Не случайно во всех сводах уголовного права — от Законов Хаммурапи до Каролины проводится весьма четкая дифференциация тяжести уголовно-правовой ответственности в зависимости от социального (и, как следствие, имущественного) положения преступника и жертвы^[654].

Если же говорить о целом ряде тех функций, которые, присущи современному государству, традиционное государство осуществляло их либо совместно с другими социальными институтами, либо эпизодически в качестве все того же верховного собственника земли, а потому их нельзя считать функциями в собственном смысле этого понятия^[655]. Прежде всего, это касается социальной функции^[656], занимающей столь важное место в деятельности современного государства^[657]. Нетрудно заметить, что все направления деятельности современного государства, включаемые в содержание его социальной функции, в целом укладываются в рамки понятия оказания публичных услуг, если трактовать его достаточно широко^[658]. При этом совершенно очевидным является также и то, что подобные публичные услуги были абсолютно несвойственны традиционному государству. Даже те отдельные, единичные факты, когда государство все же проявляло заботу, допустим, о регулировании тарифов оплаты труда наемных работников или цен на товары и услуги вовсе не объяснялись стремлением систематически регулировать социальные процессы, а были продиктованы теми или иными чрезвычайными обстоятельствами.

Таков, например, эдикт Диоклетиана о максимальных ценах от 301 г., в приложении к которому был установлен тариф максимальных цен на товары, работы и услуги по всей империи^[659]. Представляется, однако, что подобные мероприятия были связаны с реализацией не социальной функции, а все той же функции защиты собственности. Впрочем, жизненная практика, подтвердила нереалистичность данных мероприятий в условиях того времени^[660]. Столь же нереалистичной оказалась и попытка Хаммурапи закрепить в своих законах фиксированные размеры наемной платы работников (см.: ЗХ, § 239, 257—258, 261, 268, 273—274). Эти тарифы также нельзя рассматривать в качестве проявлений социальной функции государства, уже хотя бы потому, что в одном ряду с ними находятся установления, касающиеся размера оплаты найма вещей (ЗХ, § 242—243, 269, 272 и др.). Кроме того, как отмечает В.Г. Чайлд: «Согласно декрету ... Хаммурапи (имеются в виду Законы Хаммурапи, - Н. Р.) и более поздним по времени указам хеттских и ассирийских монархов устанавливались максимальные цены и максимальные, а вовсе не минимальные выплаты... Так на протяжении бронзового века средний класс оставался полностью зависимым от монархии и священников»^[661]. Таким образом, попытки традиционного государства централизованно регламентировать уровень цен и размер оплаты труда приводили не столько к повышению социальной защищенности членов общества, сколько к прямо противоположным результатам, а именно - к повышению степени их зависимости от государства, на что, видимо, такого рода мероприятия и были направлены. Это очевидным образом препятствует их отождествлению с социальной функцией современного государства.

В целом можно констатировать, что в традиционном обществе удовлетворение тех или иных социальных потребностей его членов всегда осуществлялось либо теми структурами, в состав которых эти последние были интегрированы, либо частными лицами в порядке благотворительности. Проявления такой социальной опеки известны уже на самых ранних этапах истории человечества^[662]. Предпосылки ее зарождения следует искать в существовавших у многих первобытных племен обычаях, которые должны были поддерживать внутриобщинную солидарность. Одним из наиболее известных примеров подобного рода является знаменитый потлатч, в свое время исследованный М. Моссом^[663]. М. Моссом было убедительно доказано, что в первобытном обществе именно обмен дарами составлял основу обменных отношений между его членами, способствуя удовлетворению их базовых потребностей. Тем самым дарообмен выступал в естественно присущей ему функции взаимопомощи, которая, правда, отнюдь не являлась бескорыстной, ибо в конечном итоге влекла за собой установление личной зависимости одних соплеменников от других. Зародившись в рамках родовой общины, взаимопомощь (в том числе и в форме дарообмена) сохраняет значение основы социальных связей и с переходом от родовой общины к соседской^[664], обеспечивающей более равномерное распределение благ внутри нее^[665].

При этом в крестьянских общинах отношения взаимопомощи имели, хотя и неформальный, но настолько прочный и обязательный характер, что это дало основание Дж. М. Фостеру обозначить их термином «парный контракт» (dyadic contract)^[666]. Следует, впрочем, иметь в виду, что для аграрной общины был характерен, вообще говоря, сравнительно низкий уровень внутриобщинной солидарности, чем она и отличается, допустим, от полиса (гражданской общины), сплоченность членов которого была исключительно высока^[667].

Вот почему именно в античную эпоху наряду с предпринимавшимися самой общиной мерами по поддержанию своих членов^[668], получает широкое распространение частная благотворительность^[669]. Хорошо известно также и то, какую роль играла взаимная поддержка в феодальном обществе, особенно в отношениях между представителями феодального сословия, строившихся, как известно, на принципе верности^[670]. Средневековое западноевропейское (в частности, английское) право регламентировало также обязанности вассала по отношению к сеньору, в частности, оказывать последнему помощь в затруднительных ситуациях. В соответствии со ст. 15 Великой хартии вольностей 1215 г., вассал обязан был предоставить средства для выкупа сеньора из плена, для возведения в рыцари первородного сына сеньора и для выдачи замуж его первородной дочери^[671]. Однако «после принятия Хартии некоторые английские юристы (например, Брактон) полагали, что вассалы оказывают сеньорам помощь из милости, а не по обязанности (de gratia non de iure)»^[672]. Такими же обоюдными обязанностями взаимопомощи связаны были члены городских корпораций — гильдий и цехов^[673].

Аналогичные отношения складывались между представителями не только одного и того же, но и разных сословий, в частности между крестьянами и феодалом. Последний, согласно широко распространенным в Средние века представлениям, обязан был оказывать покровительство, коммендацию проживавшим на его земле и лично зависевшим от него крестьянам. Впрочем, как показал в своих исследованиях Д. М. Петрушевский, развитие феодального землевладения отнюдь не повлекло за собой разрушения крестьянской общины^[674]. Таким образом, вплоть до позднего Средневековья крестьянин (даже феодальнозависимый) был интегрирован в состав общины, которая и обеспечивала удовлетворение его основных жизненных потребностей.

Неудивительно, что в таких условиях социальная функция традиционного государства (а вернее то, что мы, к тому же с весьма значительной долей модернизации именуем «социальной функцией») проявлялась лишь эпизодически и к тому же в форме все той же личной благотворительности. Ее весьма характерным примером являются благодеяния, оказывавшиеся восточными монархами своим подданным. Чтобы убедиться в этом достаточно вспомнить, в частности, грандиозный пир устроенный ассирийским царем Ашшур-нацир- апалом II в 879 г. до н. э. по случаю освящения нового дворца в г. Кальху, на

53

55

57

212.

58

С. 409.

котором присутствовало не менее 70 тыс. человек^[675]. Сходным образом дело обстояло в других монархиях древности, например, в императорском Риме, правители которого в своей деятельности естественным образом продолжали политику эллинистических монархов Востока с их ориентацией на «сотерию» и «эвергесию».

В данной связи становятся вполне понятными слова Антонина Пия о том, что «после того, как нас призвали к управлению империей, мы потеряли и то, что имели раньше»^[676]. А о преемнике Антонина, Марке Аврелии сохранился рассказ (см: SHA. Маге, 17, 4), что истощив во время войны государственную казну, он организовал для ее пополнения распродажу своего личного имущества. Средневековые монархи также не чуждались актов благотворительности, обставляемых с большой помпезностью. Так, по сообщению Григория Турского (Greg. Thur. Hist. Franc, V, 23), король франков Хильперих I в 579 г. по случаю смерти своего сына уничтожил податные списки подданных^[677].

Таким образом, все рассмотренные в настоящем параграфе специальные функции традиционного государства, отражающие его историко-типологическую специфику, с одной стороны, углубляют и конкретизируют универсальную (генеральную) функцию государства, вытекающую из его назначения и тем самым воплощающую в себе сущность (объективный смысл) государства как социального института. С другой же стороны, эти функции имеют социально детерминированный характер и обусловлены историческим своеобразием традиционного общества как общества аграрного по преимуществу. Отсюда следует, во-первых, что они так или иначе были связаны с землей и направлены на удовлетворение социально значимых потребностей членов общества как собственников земли и, во-вторых, что государство реализовывало их опираясь на свои властные полномочия в качестве верховного собственника все той же земли. Кроме того, нельзя не обратить внимание на явно выраженный (особенно на

71

72

ранних стадиях исторического развития традиционного государства) сакральный характер рассмотренных функций, что позволяет видеть в них, пользуясь терминологией М. Вебера, не столько целерациональную деятельность (подобную функционированию современного государства), сколько деятельность аффективную и традиционную, в чем, на наш взгляд, и состоит еще одна характерная историческая особенность этих функций.

4.2