П. Н. Кудрявцев НАЧАЛО СВЕТСКОЙ ВЛАСТИ ПАП (1850 г.)

Со времени Римского собора 732 года, когда Папа Григорий III произнес церковное отделение Римской Италии от власти восточных императоров, освобождение этой страны от византийского владычества перестало быть главным пунктом в деле самостоятельного политического развития новой Италии.

Лишь по-видимому упростился итальянский вопрос, приняв такую форму. В сущности же, под самою этой формой скрывалась возможность еще большего его усложнения: борьба не могла быть ведена с обеих сторон чисто национальными силами. Об одном государстве лангобардов можно утверждать, что оно, преследуя свои цели, не переставало действовать в духе народном. Нельзя того же сказать о римском престо-

П. Н. КУДРЯВЦЕВ, 1815-1858. Он приобрел известность, как профессор истории в Московском университете, и принадлежал к числу историков школы Грановского. Изданный им труд «Судьбы Италии, от падения Западной Римской империи до восстановления ее Карлом Великим», который был назван им скромно, как обозрение остгото-лангобардского периода итальянской истории (М., 1850), представляет обширное исследование важнейшей эпохи в целой истории европейской цивилизации. Автор своим трудом желал осуществить свой весьма правильный взгляд на значение и цель занятий всеобщей историей наряду с отечественной, в форме самостоятельного изучения главных событий историй Запада. «Если нужно, - говорил он (см. введение), - основать независимость наших собственных суждений в деле всеобщей истории, то достигнуть этого мы можем не иначе, как самостоятельным ее изучением. К тому же побуждают нас и успехи русской истории, сделанные ею особенно в последнее десятилетие. Они предполагают известную степень зрелости сознания, на которой историческое знание вообще становится одной из первых умственных потребностей. Не забудем притом, что для полноты исторического созерцания необходима сравнительная точка зрения, а она может быть приобретена лишь основательным знакомством, кроме истории отечественной, с прочими частями всеобщей истории человечества».

Лангобардский всадник. Бронзовое изображение VIII в.

ле. Долгое время истинный представитель римской Италии в борьбе ее с варварскими народами, он в последнее время довольно чувствительно начал отделять интересы своих патримоний, своей собственности вообще, от интересов римского народа. Правда, что римские епископы старались отождествлять эти понятия на своем дипломатическом языке, употребляя их одно вместо другого. Нельзя не признать, что таким смешением понятий очень верно выражалось стремление известного рода; но как мало оно соответствовало истине существовавших отношений, можно судить уже по тому малому участию, которое принимала городская милиция во всех предприятиях римских епископов со времени Григория III. В борьбе с единоверными лангобардами не было больше места тому единодушию между римским престолом и римским народом, какое было во время их же борьбы с ланго- бардами-еретиками. На лангобардов бене- вентских и сполетских также нельзя было много полагаться после тех перемен, которые произошли в их политическом состоянии при короле Лиутпранде. Для исполнения своих планов римский престол по необходимости должен был рассчитывать на посторонних, неитальянских союзников, и он уже заготовлял их себе на Западе. На воинственных Каролингов, которые стояли тогда во главе франков, хотел он перевести право патрициата, или патроната, над римским престолом и Римской церковью, которое до сего времени соединено было с властью восточных императоров и их экзархов над Италией. Ибо еще не созрела мысль о возможности перенесения этих прав прямо на римский престол: все еще нужна была посредствующая форма светской власти, чтобы под ее именем он мог благовиднее утверждать за собою самые важные ее преимущества. Впрочем, как на первый раз Каролинги, в лице Карла-Мартела, не показали особенной готовности служить римскому престолу против лангобардов, то римские политики не считали за лишнее приудержать на время и то право на Рим, которое еще оставалось за Восточной империей, чтобы противопоставить его лангобардам, в случае перевеса их оружия. По крайней мере это право, как уже ни мало было оно действительно, не встречало себе никакого явного противоречия в Римской Италии; экзарх, хотя лишенный почти всякого значения, продолжал жить в Равенне, и даже прямо с Византией вновь завязаны были из Рима сношения при сыне Льва, Константине, хотя он наследовал от отца вместе с властью и его религиозные заблуждения. Одним словом, запасая себе новых сильных союзников на Западе, Рим еще не выпускал из своих рук и тех нитей, которые продолжали связывать его с Востоком. Поэтому и политическим противникам римских епископов, в борьбе за преобладание в Италии, неизбежно приходилось иметь дело столько же с ними самими, сколько и с покровительствующими им чужеземцами. Отсюда чрезвычайная трудность задачи для лангобардов, которые не могли ввести в борьбу иных сил, кроме своих национальных; отсюда же и новая запутанность в положении Италии, которая, вместо того, чтобы утверждать свою самостоятельность и преуспевать в стремлении к единству, принуждена была снова открыть к себе вход чужеземцам и в союзе с ними еще раз готовить себе участь зависящей провинции.

Таков последующий ход истории Италии вплоть до начала IX столетия. Обозначив его в общих чертах, мы постараемся, на основании исторических свидетельств, объяснить и главные подробности событий, которыми приготовлена была печальная развязка отношений между римским престолом и лангобардами, и проложен путь франкскому владычеству на полуострове^[89].

Эти события быстро следовали одно за другим. Ни смерть Лиутпранда, ни миролюбивая политика епископа Захария, который, наученный неудачными опытами своего предшественника Папы Григория III, находил, что гораздо вернее действовать на лангобардов силой слова, убеждением, даже авторитетом, чем оружием, и расположен был больше в пользу союза с византийцами, чем с франками,- ничто не могло остановить и даже замедлить на долгое время приближение роковой развязки. Желание мира на одной стороне вовсе не было ручательством сохранения его на другой. Направление, указанное силам лангобард- ского народа Лиутпрандом, вытекало не из личных только свойств этого короля: потребность его была заложена гораздо глубже. Захарий мог жить в мире с ничтожным Гильдпрандом, пока тот пользовался титулом короля лангобардов, но не в состоянии был погасить воинственного духа, вновь пробудившегося в целом народе. Мы, правда, лишены подробных и обстоятельных известий о том, что происходило в государстве лангобардов после смерти Лиутпран- да; тем не менее, однако, некоторые почти несомненные признаки ясно дают заметить, что лангобарды не были более равнодушны к великим начинаниям завоевателя Равенны, Сполето и Беневента. Продолжение его дела стало потребностью народа, долгом правителя. Неспособность к тому Гильд- пранда была почувствована очень скоро, и, через месяц после вступления, его уже не было более на престоле. Кем бы ни была ведена интрига против него, во всяком случае выбор его преемника был как бы знаком возвращения государства к началам внешней политики Лиутпранда. Между мужественными сподвижниками этого короля Рахис, или Рачис, герцог Фриульский, занимал одно из самых почетных мест. О подвигах Рачиса, равно как и брата его, Айстульфа, не раз говорит Павел Дьякон (VI, 51, 52 и 56), видимо отличающий их перед другими вождями лангобардского ополчения. Он был обыкновенно впереди в бою с неприятелем, ему поручались самые важные пункты обороны, и самое возведение его в герцогское достоинство было прямым выражением особенной доверенности к нему Лиутпранда. Вверяя ему власть короля, лангобарды хотели, конечно, не воздать только должное заслугам, но и видеть на престоле человека, наиболее способного удовлетворить требованиям национального чувства, гордого недавними победами. Жаль, впрочем, одного: как ни много отваги и предприимчивости сохранил Рачис для своих лет, он принадлежал к одному поколению с Лиутпрандом и делил с ним известную его слабость - излишнюю уступчивость перед католическими авторитетами... Еще при жизни Захария повстречались два обстоятельства чрезвычайной важности, которые вдруг должны были подвинуть на несколько стадий вперед замедлившееся движение итальянской истории в данном

исключительно по римским и франкским источникам, историк неизбежно впадает в односторонность. По счастью, Codex Carolinus, или собрание доверенных посланий римских епископов к Каролингам, дает возможность если не пополнить недостаток ланго- бардских известий, то по крайней мере лучше узнать внутреннюю сторону событий. Опыт разъяснить историю отношений римских епископов к Каролингам при помощи этих посланий сделан был в довольно обширном объеме Эллендорфом, в сочинении его «Die Karolinger, die Hierarchie und ihre Zeit». Но автор слишком увлекался своей ненавистью к римскому иерархическому началу, и потому сочинение его скорее имеет вид памфлета, чем ученого исследования.

Византийский порт Классис. Мозаика

направлении. Таково было, во-первых, знаменитое посольство, прибывшее в 751 году в Рим от Пипина, майордома Франкского государства, с знаменитым вопросом к римскому епископу: кому должно принадлежать преимущественно право на французскую корону - славному ли роду Каролин- гов, располагающему всей действительной властью в государстве франков, или титулярным королям меровингского происхождения? В пределах того же года, хотя точно неизвестно - прежде или после, совершилось и другое важное событие, которое также должно было много содействовать ускорению хода внутренней истории Италии: это занятие Равенны, городов Пентаполиса и Истрии войсками Айстульфа, короля лангобардов (749-756 гг.), наследовавшего Рачису...

Папа Захарий решил предложенный ему Пипином вопрос в его пользу и, таким образом, упрочил на будущее время союз папского престола с Каролингами. Этот союз был не только ударом для власти лангобардов в Италии, но и целым переворотом в господствовавших до того времени понятиях германцев о публичном праве: народное избрание уступило место папскому благословению. Завоевание Айстульфом Равенны и Пентаполиса в то же время лишило пап всякой надежды на помощь Византии, и заступничество франков было тем необходимее, что Айстульф, воспользовавшись смертью Захария (752 г.), начал двигаться к Риму, несмотря на заключенный им 40-летний мир с преемником Захария, Стефаном II. Угрожаемый осадой города, Стефан II, после напрасных переговоров то с Айстульфом, то с Византией, решился наконец писать к Пипину и вскоре имел от него ответ с приглашением явиться в Галлию для личных переговоров. Но Папа не решился бежать, а предпочел отправиться предварительно к самому Айстульфу, как будто бы с поручением от византийского императора. Его сопровождали в Павию и послы Пипина. Видя ту же непреклонность короля лангобардов, Стефан II, опираясь на послов франкских, объявил ему, что он имеет намерение отправиться к Пипину. Айстульф не смел задержатьПапу, и, таким образом, Стефан II прибыл в Галлию, где в Понтионе (Pons-Hugonis) и имел свидание с королем. Он короновал его и детей, и Пипин, на совещании со своею дружиной на Мартовских полях, объявил ей о походе в Италию. Что в это время предпринимал Айстульф с своей стороны и были ли ему известны как цель, так и результат путешествия Папы в Галлию?

Совещания Папы Стефана II с Пипином, в Понтионе (753 г.) не могли остаться тайной для Айстульфа; цель их была совершенно ясна: есть ли какая вероятность думать, что неробкий Айстульф смотрел сквозь пальцы на приготовления своих противников и не предпринимал ничего для своей безопасности? К сожалению, мы лишены возможности подтвердить наше предположение прямыми историческими показаниями. Для эпохи, в которой мы находимся, до нас не дошло ни одного лангобардского источника, и потому нет почти никакого средства поверить или хотя пополнить известия, сообщаемые писателями противной стороны, о последних судьбах Лангобардского государства. Лишь одна мера Айстульфа, впрочем, весьма мирного свойства, проникла в рассказ Анастасия и франкских летописцев. Некоторое время он надеялся еще противодействовать интриге римского епископа в самой Франции, и с этой целью отправил к Пипину весьма близкого к нему человека, представления которого, казалось, должны были иметь много веса в его мнении. Это был брат Пипина, Карломан, который за несколько лет перед тем принял монашеский чин и жил в монастыре Монте-Кас- сино. Иноческая жизнь, как видно, не убила в нем политического смысла; не ясно только, каким образом этот отшельник мог до такой степени забыть интересы римского престола, что расположился, вопреки им, действовать в пользу лангобардов. Прибыв во Францию, он прямо обратился к своему брату и горячо отстаивал перед ним короля лангобардов. Но Пипин до того уже вошел в виды своего союзника, что не внимал ничьим представлениям. Стефан II был близко: ему не стоило большого труда заподозрить в глазах доверчивого короля франков намерения Карломана. С общего согласия они решили не отпускать его обратно в Италию, но, как опасного человека, удержать во Франции, поместив в одном из тамошних монастырей. Вслед за тем, уже в качестве «защитника Римской церкви», Пипин еще раз послал сказать о своем решении Айстульфу, чтобы он оставил в покое церковь, состоявшую под его покровительством, и спешил бы исправить свою несправедливость в отношении к ней. Требование было тем значительнее, что было сделано с самой границы, где Пипин стоял уже с своим войском, готовый каждую минуту вступить в лангобардские владения. Но внушения страха не были известны старому сподвижнику Лиутпранда. Он по-прежнему стоял на своем, позорил, в присутствии послов Пипина, римского епископа и предлагал с своей стороны лишь одну уступку - дозволить ему обратный проезд в Рим через свои земли. На это послы отвечали, что Пипин не отойдет от границы, пока король лангобардов не согласится воздать должное св. Петру, исправить свою несправедливость перед ним. Ай- стульф хотел положительно знать, какой требуют от него справедливости. «Возврати Пентаполис, Нарни, Чекано (?) и все, что присвоил ты себе вопреки правам римского народа»,- отвечали послы. В случае согласия Айстульфа Пипин обещал ему с своей стороны несколько тысяч солидов: так дороги стали ему в последнее время интересы римского престола. Но Айстульф так же мало способен был сдаваться на посулы, как не сдавался он на одни угрозы: Равенна с Пентаполисом была ему дороже обещаний Пипина и всей его благосклонности. Он не соглашался признать за собою никакой несправедливости перед римскою церковью, и своим отказом вынудил Пипи- на начать войну.

Весь поход совершен был Пипином в короткое время. Быстрота действия, смелость и сила удара всегда выгодно отличали первых Каролингов от их противников. Правда, что и Айстульф не дал застать себя врасплох: он бодро и отважно вышел франкам навстречу и даже несколько предупредил вступление их в лангобардскую землю. Но излишняя горячность завлекла его слишком далеко и с самого начала лишила тех выгод, которые он несомненно мог иметь перед Пипином, если бы оставался в оборонительном положении. Достигнув с войском горных альпийских проходов, которыми франкские владения отделялись от лангобардских, Айстульф, вместо того, чтобы дожидаться здесь наступательного движения Пипина, увлекся желанием отбросить передовой отряд франков, который стерег выход с противоположной стороны. Рассчитывая на малочисленность франков, Ай- стульф слишком доверился превосходству своих собственных сил. Франки, несмотря на численное неравенство, умели дать мужественный отпор лангобардам. Вероятно, они держались до тех пор, пока Пипин не подоспел к ним на помощь с главным ополчением. Тогда стойкое мужество франков, закаленное в боях с свободными германцами, окончательно одолело самоуверенную лангобардскую необузданность, которая, не видя себе достойных соперников в Италии, мало была подготовлена встретить их и во Франции. Айстульф сам едва избежал плена и должен был спасать себя и остатки своего войска поспешным бегством в Павию. Но победитель шел по его следам, скоро явился под стенами самой резиденции и обложил ее со всех сторон. Главный виновник всего предприятия, Стефан II, также находился в лагере франков. Айстульф держался сколько мог в стенах Павии, но, не имея ни одного союзника ни внутри Италии, ни даже за ее пределами, он ниоткуда не мог ждать себе помощи или подкрепления, и, наконец, в крайнем стеснении, должен был принять предложение Пипина. Договор состоялся на условиях, которые еще до похода предложены были со стороны римского епископа и короля франков. Ай- стульф обязался клятвенно возвратить св. Петру, то есть римскому престолу, Равенну, Пентаполис и все прочие места, занятые им внутри Римской области. Но к прежним условиям прибавлены были еще новые, крайне невыгодные для чести и самостоятельности Лангобардского государства. Уплатив победителю значительную сумму денег единовременно, Айстульф сверх того должен был принять на себя обязательство - и впредь каждый год выплачивать ему же по пять тысяч солидов. Клятву его подтвердили все знатнейшие лангобарды, герцоги и другие находившиеся тогда в Павии. Тогда только победители были удовлетворены сполна. Взяв с собою обетную грамоту и - для большей верности - сорок человек заложников из благородных лангобардов, Пи- пин выступил вместе с своим войском из лан- гобардских владений.

Епископ Стефан спешил вернуться в Рим, довольный унижением лангобардской гордости и полным торжеством своего дела.

Он надеялся в скором времени вступить, от имени Римской церкви, во владение землями и городами, на которые давал ему право последний договор. Прошло несколько времени в ожидании распоряжений со стороны лангобардского правительства. Думали видеть в Риме комиссаров Айстульфа, но он в январе следующего года (755 г.) двинулся вперед «со всем ополчением своего народа» и подступил к самому Риму. Понятно, что привело его к стенам епископской резиденции и откуда происходила та необузданная ярость, с которой он, по словам биографа, приступил к осаде ее. Лукавое, если не вероломное, поведение Стефана II подало дурной пример его политическому противнику. Обманутый им Айстульф считал себя вправе платить ему той же монетой. Но прежде, чем обнаружилась на деле предполагаемая перемена в его образе мыслей, ему уже приходилось искупать тяжелой ценою свою первую ошибку, то есть излишнюю снисходительность к епископу во время первого своего пребывания в Павии. Не только потерять свои лучшие приобретения, Айстульф был обречен отступиться от них в пользу того, кто так коварно умел воспользоваться его простодушием. Было от чего прийти в ярость и негодование. Тогда, под влиянием страстного раздражения, явилась решимость, которой недоставало прежде. Граница собственно Римской области опять перестала быть для Айстульфа священной. Если ненависть к лангобардам завела римского епископа в самую Францию, то весьма понятное желание мести влекло теперь короля лангобардов в самый Рим. Там хотел он отплатить за бесчестие договора, подписанного в Павии. Силы, приведенные Айстульфом под стены Рима, свидетельствовали о его намерении нанести решительный удар. Чтобы надежнее удержать за собою Равенну и Пентаполис, он не находил лучшего средства, как покорить себе и остальную Италию. Грозой продвигались лангобарды вперед, нигде не встречая открытого сопротивления. Подступив к Риму, они разорили его окрестности и потом плотно обложили город со всех сторон. Началась стеснительная для римлян осада, вовсе не обещавшая им доброго исхода.

Блюдо, найденное в Северной Италии, с изображением византийского вооружения. На всаднике шлем с пером и кираса с короткими рукавами, стремена отсутствуют. Конец VI - начало VII в.

Из рук римского епископа уходила самая дорогая добыча. Ненадежен был даже Рим, независимость которого была главным условием самостоятельности римского престола. Допустить, чтобы лангобарды овладели Римом и утвердились в сердце Италии, значило отказаться и на будущее время от всякой надежды управлять ее судьбами. Пока было время, пока еще стояли крепкие римские стены, надобно было спешить спасать достояние, накопленное веками. И пока еще было горячо усердие нового союзника, приобретенного в последнее время римской церковью - должны мы прибавить, потому что, если и можно было думать о спасении Рима, то не иначе, как его скорой и деятельной помощью. Стефан II знал цену помощи Пипина и не прерывал с ним сношений и после возвращения его из Италии. Как только не стало больше сомнения, что Айстульф не хочет выполнять до-

говора, он писал к королю франков, жалуясь ему в сильных выражениях на вероломство лангобардов. Когда же Айстульф обступил Рим своими войсками и держал его в тесной осаде, когда к горькому чувству одной неудачи присоединилась еще невыносимая для римских епископов мысль о возможности полного торжества лангобардов в Италии, тогда Стефан II, под впечатлением ужасов, сопровождавших это нашествие, написал новое послание к «Пипину, Карлу и Карломану, римским патрициям», и при первом удобном случае отправил его с нарочными послами во Францию. Послание - драгоценное для историка по некоторым содержащимся в нем подробностям об осаждении Рима лангобардами. Так, узнаем из него, что передовое ополчение лангобардов проникло в Римскую область из Тусции и, подступив к Риму с одной стороны, расположилось против ворот св. Петра и св. Панкрация. Вслед за ним прибыл и сам Айстульф с остальным войском и стал против саларских ворот и других, смежных с ними. Наконец, с юга подошли еще бене- вентцы и обложили город со стороны ворот св. Иоанна и Апостола Павла: ясный знак, что южные герцогства не думали отлагаться от государства, но действовали заодно с королем. Таким образом Рим был стеснен и заперт со всех сторон. Жители города были в беспрестанной тревоге; день и ночь лангобарды возобновляли на них свои нападения, требуя от них покорности и выдачи ненавистного им епископа. Лишь через 55 дней после того, как началась осада, представилась Стефану возможность переправить нарочных к королям франков с известием о своем крайнем положении. Действия осаждающих изображены в послании самыми черными красками. Все здания, лежащие за стенами, не только простые жилища, но самые церкви и фермы (domi cultae) римских епископов сожжены ими и разорены до основания. Никому нет пощады от неприятеля - ни старикам, ни женщинам, ни даже детям: одних они убивают безжалостно, других бесчестят насильственно, и даже к грудным младенцам не знают никакого снисхождения. «Самые камни, - пишет епископ, - видя наше страдание, жалобно вопиют вместе с нами». Без всякого сомнения, действия лангобардов, когда они стояли под стенами Рима, не отличались особенным великодушием. Ни понятия того времени, ни образ ведения войны вообще не располагали победителей к умеренности и снисхождению. Война еще продолжала носить характер кровавой мести и обыкновенно сопровождалась жестокостями и насилиями. Неудивительно даже, что на этот раз лангобарды, разделяя чувства своего вождя, действительно обнаруживали более непримиримости и раздражения, чем прежде. Впрочем, едва ли можно принять на слово все, что говорит Стефан II об их жестокостях. Уже по тому самому, что в послании его заботливо собраны все черты бесчеловечия, какие только при разных случаях возможны в обращении варваров- победителей с побежденными, можно подозревать, что епископ в своем изображении хотел быть верным не столько истине, сколько чувству своей ненависти к лангобардам и нарочно представил их поступки в преувеличенном виде, чтобы сильнее подействовать на Пипина. По примеру своих предшественников, он также не забыл представить лангобардов посмеивающимися над бессилием франков. «Пусть приходят теперь франки, - говорят у него лангобарды осажденным римлянам, - и попробуют вырвать вас из наших рук». Одним словом, свою ненависть, свой страх опасности и даже самое нетерпение скорее освободиться от нее римский епископ желал передать и своим защитникам. Крайность нужды теснее стягивала узел, завязанный при других, менее трудных, обстоятельствах. Заканчивая свое послание прошением помощи, Стефан II заклинает патрициев Богом истинным и живым и именем верховного Апостола спешить в Италию для спасения Рима. Внутренняя тревога живо отозвалась и в самой речи его. «Помогите нам скорее, возлюбленные наши,- взывал Стефан к покровителям Рима.- Спешите, спешите, пока еще не поздно; пока меч врагов не пронзил сердца нашего». За их помощь он обещает им скорую и верную помощь Божию во всех предприятиях, и наконец - чтобы не было недостатка и в последнем побуждении - показывает им вдали карающую руку Бога, грозит последним судом, если они сверх чаяния останутся глухи ко всем просьбам его и допустят лангобардов восторжествовать над римлянами.

В то же самое время другое послание подобного же содержания и лишь с малыми отличиями в самых выражениях, отправлено было через тех же послов особо к Пипи- ну, как тому из трех названных римских патрициев, на которого собственно возложены были все надежды римского престола. Здесь Стефан II, уже без обиняков, возлагает на Пипина всю ответственность и вменяет ему прямо в «грех», если попущением Божием Рим попадет в руки лангобардов. «Подумай и рассуди сам с собою,- пишет он королю франков,- на чью душу должен будет пасть грех этот, если мы в самом деле погибнем? Поверь мне, христианнейший король, что в случае какого несчастия с нами, ты со всеми твоими советниками первый ответишь за нас Богу: ибо не кому другому, как тебе, твоим детям и всему народу франков поручили мы под покровительство святую нашу церковь и все наше Римское государство».

Хотя ни одно современное известие не говорит, чтобы Пипин прямо отклонял от себя честь оказать последнюю и самую важную услугу римскому престолу; впрочем, неизвестно почему он не давал Стефану никакого ответа и медлил с походом в Италию. Могло случиться, что, при всей его готовности исполнить желание епископа, повстречались внутренние, домашние обстоятельства, которые неотменно требовали его присутствия в государстве. Да и сами приготовления к походу требовали немало времени и вносили неизбежное замедление в предприятие. Между тем в Риме дорога была каждая проходящая минута. Под гнетом стеснительной нужды, под страхом беспрестанно возрастающей опасности, которая одним разом могла осуществиться и убить все надежды римского престола, там не понимали никаких отсрочек, хотя бы самых законных; там медлительность Пипи- на готовы были приписать его нерешимости, недостатку усердия, может быть, даже тайным связям с лангобардами, и предавались отчаянию. Но в крайних положениях отчаяние и становится главным советником. Меры, внушаемые подобным советником, не отличаются, конечно, ни большим достоинством, ни даже простым благоразумием; часто он есть не что иное, как этот самый пронзительный вопль, которым нужда кличет себе на спасение; но чем пронзительнее крики, тем сильнее поражают они воображение, тем более возбуждают силы к напряженному действию.

Не лучше было и положение Стефана II. Никакие утешительные, слухи не приходили из Франции. Послание, написанное в самых настоятельных выражениях, по-видимому, не произвело желаемого действия. В нем, однако, истощены были все средства убеждения. Повторять их в другом — значило еще раз обречь себя на пустые ожидания и, следовательно, на потерю драгоценного времени. Отказаться от союзника тоже было нельзя, потому что только к нему и была привязана последняя надежда. Болезненное чувство собственника, предвидящего потерю всего своего достояния, не знало себе покоя. Оно-то породило отчаянную и вместе с тем наглую решимость Стефана II написать свое второе послание к Пи- пину - прямо от лица св. Петра, как если бы его чувства и действия не отличались от чувств и действий римского епископа: начало несчастного смещения, губительные следствия которого простираются на целый ряд последующих веков. Не приводя целого послания, мы возьмем из него некоторые, самые видные места^[90]. Не нужно предупреждать, что тон послания по преимуществу патетический.

«Я, Петр Апостол,- так начинается послание, написанное ко всем трем патрициям,- по воле божественного милосердия званный Христом, Сыном Бога живого, поставлен Его властию быть просветителем всего мира (следуют тексты), посему все, слышавшие мое благовестие и принявшие его, да уверуют несомненно, что, по повелению Божию, им отпустятся все грехи в сем мире, и они без порока перейдут в жизнь будущую. Поелику же просвещение Святого Духа озарило ваши пресветлые сердца, и вы, восприняв евангельскую проповедь, возлюбили святую и единичную Троицу, то во вверенной нам Римской апостольской церкви сберегается и для вас несомненная надежда будущих наград. Итак, к вам, как возлюбленным моим детям, обращаю я глагол мой, и любовию вашею ко мне убеждаю вас, чтобы не оставили вы город Рим и народ, мне Богом вверенный, без защиты, но исхитили бы их из рук врагов, и спасли бы дом, в котором покоятся мои останки, от осквернения, и избавили бы церковь, мне Богом вверенную, от нужды и притеснений всякого рода, которые она принуждена терпеть от злобы лангобардов (a pessima Longobardorum gente).

И пусть не будет у вас никаких сомнений, возлюбленные, но имейте за верное, что я сам обязую и связываю вас сими мои-

Кафедра св. Петра. Рим. Собор св. Петра.

В действительности изготовлена несколько веков спустя после смерти апостола. Украшена пластинками слоновой кости с изображениями борющихся животных, кентавров и людей

ми увещаниями так же точно, как если бы я предстал пред вами во плоти; ибо по обещанию, данному нам самим Искупителем, вы, франки, любезнее нам всех народов земли.

Поспешайте, поспешайте, Богом истинным и живым убеждаю вас, поспешайте нам на помощь, пока еще не иссох тот живой источник, от которого возродились вы, пока еще не погасла последняя искра от того яркого пламени, от которого вы заимствовали свет свой, пока ваша духовная мать, святая церковь, от которой вы чаете будущей жизни, не потерпела последнего унижения и насилия от рук нечестивых.

Заключаю мои вам увещания. Будьте скоры на послушание, и вы уготовите себе великую награду: я обещаю вам мое постоянное заступление, чтобы вы побеждали всех ваших врагов, и были долговечны в сей жизни, и имели бы несомненную надежду на блаженство в будущей. Если же - чего мы, впрочем, не думаем - станете вы медлить или вздумаете под каким-нибудь предлогом откладывать лежащий на вас долг защиты, знайте, что за такое пренебрежение моего к вам увета, властью Святой Троицы и благодатию апостольства, мне данного свыше, я отрешу вас от Царства Небесного и будущей жизни».

Никогда низкая лесть и бесчестный обман не соединялись так бесстыдно с самыми дерзкими угрозами, и никогда самая необузданная фантазия не злоупотребляла так риторикой, как это дозволило себе испуганное воображение римского епископа!

Католические современники Стефана II руководствовались, впрочем, иными понятиями. Сознание их было несвободно. Авторитет римского престола, утвердившись в нем, мало-помалу действительно становился мерилом его верований. Состоя под ним, нельзя было не признать и всех его уверений. Странность форм, если она была, поражала не столько смысл, сколько воображение. Вот почему послание, написанное от лица св. Петра, вместо того, чтобы казаться страстным, должно было произвести сильное впечатление на современников. Пипин не уступал другим в благоговейной преданности к римскому авторитету. Неизвестно наверняка, в какой мере его решимость зависела именно от этого послания; но после того он уже не откладывал более предприятия и опять со всем своим ополчением двинулся к пределам Италии. Его движением решена была участь всего лангобардского похода. Спеша на защиту своих собственных владений, Айстульф принужден был снять осаду Рима, продолжавшуюся целые три месяца. Но он не имел времени, чтобы упредить Пипина, который быстро наступал через Бургундию, Женеву и Мон-Сени, и не мог лично распорядиться защитой горных проходов (Clusae), которые, как доказал двукратный опыт, были ключом к владениям лангобардов с западной стороны. Невоодушевляемые присутствием короля-вождя, лангобарды недолго держались против стремительного напора франков, которые взобрались на самые высоты и оттуда бросились на своих противников. Имея в своей власти горные проходы, Пипин мог свободно продвигаться вперед внутрь страны. Айстульф потерял боевой дух и опять поспешил запереться в Павии. Но положение его оттого не сделалось лучше. Стесненный со всех сторон в многолюдном городе, он не мог долго выдерживать осады, и во второй раз должен был принять условия победителя. Так кончилась вторая война, предпринятая Пипином на защиту и пользу римского престола против лангобардов.

Главный результат двух походов Пипи- на в Италию выразился в условиях последнего мира, заключенного в Павии. Они, впрочем, были только повторением условий первого. По ясному выражению Анастасия, побежденный король лангобардов вторично обязался клятвой возвратить римскому престолу города и земли, условленные в первом договоре его с Пипином. Единственным прибавлением к прежним уступкам был, по его же словам, лишь укрепленный город Ко- маккио (Eugubium или Comaclum). Чтобы более обеспечить все эти владения за Римской церковью и как бы засвидетельствовать перед целым миром ее право на них, Пипин, не довольствуясь клятвенным обещанием Айстульфа, дал еще от себя дарственную грамоту, которой римские епископы утверждались на вечные времена во владении городами и землями, возвращенными от лангобардов. Сверх того, решившись твердо не допускать ни малейшей отсрочки в исполнении договора, он тогда же назначил от себя аббата Фульрада, чтобы он немедленно отправился вместе с поверенными Айстульфа во все города экзархата и Пентаполиса и принял их во владение Римской церкви. В силу такого поручения аббат действительно объехал почти весь экзархат и Пентаполис, везде заставил вручить себе ключи от городских ворот, взял потом с собой из каждого города по нескольку первостепенных граждан (primates), может быть, самих магистров, и с этими мирными трофеями отправился в Рим. Города и укрепленные места, принятые

Подпись Пипина Короткого как майордома (крест). Рукопись 751 г. Париж. Национальный архив. Рукой секретаря по-латыни написано «подпись ... именитого мужа Пипина Майордома».

На месте «...» Пипин собственной рукой поставил крест

им таким образом во владение, были следующие: Равенна, Римини, Пезаро, Фано, Че- зена, Синигалия, Эзи, Форлимпополи, Фор- ли, Монтеферети, Аччераджио, Монте-ди- Люкаро, Серра, Сант-Мариано, Бобио, Урбино, Кальи, Губбио, Комаккио и Нарни. Честно выполняя свой обет, данный римскому престолу, Пипин не забыл также и себя, и своих сподвижников. При заключении мира Айстульф должен был уступить ему третью часть всей своей казны и сверх того щедро наделить всех знатных франков, находившихся в свите короля. Наконец, несколько благородных лангобардов должны были, в качестве заложников, отправиться с Пипином во Францию.

Римскому епископу можно было напутствовать Пипина, возвращавщегося во Францию, всеми благословениями. Благодаря его мужеству, усердию и строгой честности в исполнении данного слова патримонии Римской церкви вдруг увеличились, сверх Нар- ни, с которой она начала свои притязания, целым экзархатом, Пентаполисом и еще частью Эмилии. Но эти новые патримонии никак не подходили под один разряд с прежними: это были уже не отдельные места, угодья, земли, с колонами, их населяющими, а большие свободные города и даже целые области. Потому и самый характер владения ими должен был быть отличный от первого: тогда как прежние патримонии составляли лишь частное владение Римской церкви, новоприобретенные ею земли необходимо принимали характер владения публичного, которое давало ей право высшего расположения ими и управления. Здесь было, одним словом, начало территориальной власти римских епископов. Напрасно хотят подозревать какие-то условия зависимости, под которыми будто бы Пипин мог уступить Римской церкви владение экзархатом и прочими землями: никто из современников не говорит о подобных условиях, и мы действительно не знаем ни одной претензии Пипи- на в этом смысле. Ясно, что, даря римскому престолу земли, возвращенные от лангобардов, он не выговаривал себе никаких особенных прав и оставался только ее «защитником», или «патрицием». Но экзархат с прилежащими к нему областями составлял только часть большого государственного целого, недавно разложившегося: достав себе эту важную часть, как было не подумать новому владельцу и о том, чтобы около своего первого приобретения собрать и остальные части и мало-помалу восстановить, хотя под другими формами, и весь государственный организм? Факт владения экзархатом, таким образом, открывал начало римским претензиям и на прочие части Римской Италии, как такие, которые вместе с ним должны быть соединены под одним государственным началом. Это так верно, что не далее, как в следующем же году, принося Пипину благодарность за все его благодеяния римскому престолу, Стефан II не стыдился уже просить у него и еще нескольких городов, как то: Фа- венцию, Имолу, Феррару, Болонию, Анкону, под тем предлогом, что они некогда состояли под одним управлением с экзархатом, и выражал свою несомненную уверенность в его помощи, в случае, если бы встретилось какое препятствие со стороны короля лангобардов.

Но точно ли экзархат и Пентаполис были отданы римскому престолу? Не та ли была собственная мысль Пипина, чтобы, передавая эти земли Римской церкви, через ее посредство возвратить их государству, то есть Римской империи? Некоторые выражения посланий Стефана II к Пипину действительно могли бы подать повод к подобному сомнению. Так, жалуется он на Айстульфа, что тот, вопреки своему обещанию, не возвратил ни клочка земли «св. Петру и его церкви, или Римской республике». И впоследствии, когда уже дело состояло в том, чтобы, для округления дарственных земель, присоединить к ним и еще некоторые города, он опять пишет к Пипину, что король лангобардов с своей стороны обещал уступить их «св. церкви, или Римской республике». Каков бы ни был настоящий смысл этих выражений, верно, впрочем, то, что Пипин, принося экзархат в дар св. Петру, или Римской церкви, вовсе не думал о Римской республике в смысле Восточной империи. По отношению к последней истинные намерения Пипина очень ясно обнаружились при одном обстоятельстве. Мы расскажем его так, как оно передано нам современными известиями. Дело происходило во время второго похода Пипина против Айстульфа. Империя, наконец, спохватилась, когда до Константинополя дошли вести о последних происшествиях в Италии. Экзархат переходил из рук в руки, а между тем никто и не думал справляться о правах на него империи. Пора было догадаться, что надобно было или проститься с ним навсегда, или принять деятельные меры для сохранения его за собой. Усилить свою деятельность сверх обыкновенного империя, впрочем, была решительно не в состоянии. Нельзя развертывать сил, которых нет в запасе. Чтобы как-нибудь поправить дело, решили обратиться к Пипину, как победителю лангобардов, в той надежде, что, может быть, он сдастся если не на справедливые представления империи, то, по крайней мере, на ее золото и отступится в ее пользу от своего завоевания. В Константинополе, очевидно, никому и в голову не приходило, чтобы был еще третий претендент на экзархат, или чтобы римский епископ мог требовать его прямо в пользу своего престола. Нарочное посольство, состоявшее из высших императорских чиновников, Григория, и силенциария Иоанна, назначено было для переговоров с королем франков. Путь их лежал на Рим. Здесь с удивлением узнали они от самого епископа, что Пипин уже вторично находится в походе в Италию. Не будучи хорошо извещены о сношениях, происходивших между римским престолом и королем франков, они не могли понять цели этого движения и сначала не хотели ему поверить. Но пребывание в Риме если еще не вполне раскрыло им глаза, то навело на многие подозрения. Догадываясь, в чем дело, и желая предупредить Пипина на счет требований византийского правительства, они поспешно оставили Рим и морем поехали в Массилию. Стефан II, которому это посольство было весьма не желательно, тоже отправил с ними своего поверенного, по-видимому, с той целью, чтоб поддерживать их требования, а в самом деле для того, чтобы лучше наблюдать за их действиями и втайне отстаивать против них интересы римского престола перед Пипи- ном. Лишь в Массилии послы узнали наверняка, что экзархат действительно обещан римскому епископу, и что, исполняя свои обещания, Пипин уже вступил во владения лангобардов. Можно представить, как неприятно подействовала эта новость на послов императора. Тогда стало ясно им и поручение находившегося с ними римского по-

Печать Пипина Короткого (752-768). Париж. Национальный архив

Собор св. Софии.

На рисунке удалены минареты, достроенные турецкими султанами после завоевания города

веренного. Видя себя кругом обманутыми, они пришли в большую досаду, которую особенно дали почувствовать своему спутнику. После всех объяснений они потребовали от него, чтобы он, по крайней мере, не ехал далее и оставался в Массилии, и когда тот упорствовал в своем намерении продолжать путь вместе, то старший из императорских послов, по имени Григорий, отправился вперед, вероятно, предоставив своему товарищу хлопотливую заботу - задержать еще на несколько дней безотвязного римлянина. Григорий настиг Пипина уже неподалеку от Павии. При нем не было ни Стефана и даже никакого поверенного от него; но и это обстоятельство не принесло никакой пользы послу императора. Напрасно расточал он перед Пипином свое красноречие, напрасно кланялся ему и, по византийскому обычаю, сулил богатые дары, неотступно убеждая его отдать Равенну и все прочие города и укрепленные места экзархата снова под императорскую власть. Намерения Пипина были неизменны. Посол империи, приходивший униженно просить о возвращении того, что

должно было принадлежать ей по праву, не мог внушить никакого уважения ни к своей особе, ни к силам представляемого им государства. На все просьбы Григория король отвечал решительно, что «никогда он не согласится тем или другим способом взять назад земли и города, однажды поставленные им под власть св. Петра, Римской церкви и апостольского престола», и подтвердил под клятвой, что, «вовсе не в интересе того или другого лица (хотя бы то был и сам император), но единственно из любви к св. Петру и ради оставления своих грехов предпринимал и предпринимает он свои походы в Италию^[91]. После того он отпустил от себя посла, предоставив ему сообщить византийскому двору не совсем приятное известие, что экзархат отныне принадлежит не империи, но римскому престолу.

Еще менее можно разуметь под «Римской республикой», упоминаемой в посланиях римского епископа, старое Римское государство; оно давно кончило свое существование и не могло принимать на свое имя никаких приношений. Память о нем, память о независимой империи с своим самостоятельным центром внутри полуострова, правда, никогда не умирала в Италии, как это мы видим во многих примерах. Жители Италии весьма охотно возвращались к ней всякий раз, как только обстоятельства казались довольно благоприятны. Но это значит только, что в итальянском народе никогда не переставало жить стремление к восстановлению своего политического единства, и что еще от древних времен «Римская республика» оставалась для него символом этого единства. Не действительно существующий государственный организм, но самый процесс его постепенного образования из разных элементов и всеобщая наклонность к его восприятию скрывались под названием «Римской республики», как наиболее понятном общему смыслу народа в значении единого и самостоятельного государства. С некоторого времени римский престол старался постановить себя исключительным центром всех стремлений итальянского народа к независимости, и мало-помалу обратить их в пользу своего авторитета. Но, предпринимая неслыханное дело - дать своему церковному авторитету и характер власти государственной, римские епископы имели довольно благоразумия, чтобы до времени не называть своих стремлений их настоящим именем. Поэтому, для прикрытия своих видов, они пользовались, вместе с именем св. Петра, и старым названием Римского государства, столь знакомым слуху римлянина и столь ласкающим народное самолюбие. Другого значения не имела «Римская республика» в посланиях римских епископов.

Айстульф недолго пережил несчастие свое и своего государства. Однажды, во время охоты, он упал с лошади и через несколько дней кончил жизнь. Это было в следующем году, после второго похода Пипина в Италию (756 г.). Говорят, впрочем, что до самого конца жизни он не переставал думать о том, как бы возвратить потерянное^[92]. Немного спустя (в первой половине 757 г.) умер и Стефан II, завещая своим преемникам, по возможности, увеличивать «дар Пипина» новыми приобретениями.

Судьбы Италии. М., 1850, С. 487-548.