Августин Тьерри О ПРИЧИНАХ ПАДЕНИЯ КАРОЛИНГОВ ВО ФРАНЦИИ И ВОЗВЫШЕНИЯ КАПЕТИНГОВ (в 1828 г.)

Есть один чрезвычайно замечательный факт в древней истории Франции, а именно то, что в то самое время, к которому, строго говоря, следует отнести начало французской национальности, замечается в этой новорожденной народности сильнейшее отвращение к прежней династии (то есть Каролингам), господствовавшей на севере Галлии целых полтора века.

Преобладания германцев в ту эпоху не существовало более на всем западе, и место его заменили политические притязания, основанные на праве завоевания. Они легко могли послужить поводом к новым вторжениям и угрожали особенно Франции, как стране соседней и как второму отечеству франков. Инстинкт самосохранения, вследствие того, должен был побудить новое государство разорвать все отношения с государствами германскими и таким образом навсегда отнять у них все поводы вмешиваться в ее дела. Поэтому, не по прихоти, а вследствие политического расчета, владетели Северной Галлии, франки по происхождению, но связанные интересами со страной, нарушили клятву, данную их предками фамилии Пипина, и возвели в Компьене в королевское достоинство человека саксонского происхождения. Лишенный этим избранием наследства, Карл по прозванию Простой, или Глупый^[302], не замедлил оправдать основательность своего устранения от трона, обратившись к покровительству германского короля Арнульфа. «Не будучи в состоянии держаться,- говорит один средневековый историк,- против сил Одо, он униженно молил Арнульфа о покровительстве. Созван был в Вормсе сейм. Карл отправился туда и, сделав Арнульфу богатые подарки, был признан им в королевском достоинстве. Отдано было приказание графам и епископам по течению Мозеля оказать ему помощь для возвращения в свое королевство и коронования; но все это не принесло ему никакой пользы».

Партия Каролингов, поддерживаемая из Германии, не успела одержать верха над партией, которую можно назвать французской. Она была несколько раз поражена вместе со своим предводителем, который после каждого поражения находил безопасное убежище вне пределов королевства за Маасом. Несмотря, однако, на то, Карл Простой, интригами и благодаря соседству Германии, успел несколько укрепиться между Маасом и Сеной. Вследствие того, некоторые историки говорят, что течением Сены королевство разделялось на две части и что Карл сделался королем в северной, а в южной царствовал Одо. Остатки старогерманских понятий, по которым вельски (Welskes) или валлоны (Wallons) считались естественными подданными потомков франков, немало содействовали тому, что эта династическая война стала народной во всех странах по Рейну. Цвентибольд, побочный сын короля Арнульфа, под предлогом поддержать права законного владетеля, с армией, набранной из германских народностей, лотарингцев, эльзасцев и фламандцев, вторгся во французские области в 895 г. и достиг Лана; но вскоре был вынужден отступить перед армией Одо. После неудачи этой попытки при германском дворе произошла реакция в пользу так называвшегося до сих пор узурпатора. Одо был признан королем и получил обещание, что на будущее время претенденту не будет оказано никакой помощи. Действительно, Карл ничего не мог добиться при жизни своего противника; но после смерти Одо, когда вопрос о перемене династии был поднят снова, цезарь (Keisar) опять принял сторону потомка франкских королей, и императорское могущество, тяготея без противовесия над небольшим Французским королевством, хотя не прямо, но весьма сильно, содействовало восстановлению прежней династии.

Провозглашенный королем в 989 г. значительной партией, отделившейся от тех, которые стремились к низложению его, Карл Простой в продолжение первых 22 лет царствовал без всякого сопротивления. В продолжение этого-то именно времени, чтобы создать себе новую опору против партии, которой он всегда опасался, он передал свои права на земли при устье Сены предводителю норманнов Рольфу (Rolf), или Роллу^[303] и дал ему титул герцога. Но основание этого нового государства на галльской территории имело с течением времени результаты, совершенно различные от тех, которые ожидал Карл. Герцогство Нормандия послужило только Французскому королевству, так сказать, защитой с фланга против нападений Германской империи и ее фламандских и лотарингских вассалов. Новые герцоги, искусные политики и неумолимые воины, не замедлили также вмешаться в династическую распрю. Одинаково равнодушные к личным интересам потомства Карла Великого и его противников, они, мешаясь в эти чуждые для них раздоры, искали только случая или расширить свои границы за счет Франции, или сделаться более независимыми от короны, вассалами которой признали себя. Никакие национальные побуждения не влекли их, подобно королям германским, к одной из враждующих партий и поэтому они колебались некоторое время, прежде чем окончательно решились принять сторону одной из них. Ролл, первый герцог Нормандский, оставался верен договору, заключенному с Карлом Простым, и хотя довольно слабо, но поддерживал его против Родберта, или Роберта, брата короля Одо, избранного в 922 г. партией, стремившейся к низложению Каролингов. Его сын Вильгельм I сначала следовал той же самой политике, и когда наследственный король был низложен и заключен в Лане, объявил себя против Родульфа, или Рауля, шурина Роберта, избранного и коронованного из ненависти к Франкской династии. Но через несколько лет, оставив эту партию, он бросил дело Карла Простого и заключил союз с королем Раулем. В 936 г., надеясь, что возвращение к прежним союзникам доставит ему более выгод, он энергично поддержал восстановление сына Карла, Людовика, прозванного Заморским.

Новый король, которому французская партия, вследствие утомления или руководимая благоразумием, не противопоставила соперника, побуждаемый наследственной склонностью - искать друзей за Рейном, заключил тесный союз с королем Германским, Оттоном Первым, могущественнейшим и честолюбивейшим государем своего времени. Союз этот возбудил живое неудовольствие между баронами, питавшими сильное отвращение к германскому влиянию. Представителем этих чувств национальности был Гуг, или Гуго (Hug, ou Hugues), граф Парижский, самый сильный владетель между Сеной и Луарой, носивший по обширности своих владений прозвание Великий. Взаимное недоверие достигло такой степени, что в 940 г. между партиями, в продолжение 50 лет враждебно стоявшими друг против друга, готова была вспыхнуть новая война, и Гуго Великий хотя и не принял титула короля, но немедленно взял на себя в отношении Людовика Заморского ту самую роль, которую Одо, Роберт и Рауль играли относительно Карла Простого. Первым старанием его было отнять у противной партии опору, которую она имела в герцогстве Нормандском. Он успел в этом, и благодаря норманнскому вмешательству ему удалось уничтожить действие германского влияния. Все силы Людовика и франкской партии сокрушились о маленькое Нормандское герцогство. Разбитый в правильной битве, король был взят в плен вместе с 16 своими графами и заключен в башню в Руане. Отсюда он вышел для того, чтобы быть отданным в руки народной партии, которая заключила его в Лане.

Чтобы сделать более прочным союз этой партии с норманнами, Гуго Великий обещал выдать свою дочь за их герцога. Но союз двух галльских государств, самых близких соседей с Германией, вызвал против них коалицию из государей германских, в числе которых самыми сильными были тогда король Оттон I и граф Фландрский. Предлогом к войне должно было служить освобождение из темницы Людовика, но союзники надеялись получить и другие результаты. Их цель была, восстановив на престол короля, их союзника, уничтожить нормандское могущество, присоединив его герцогство к Франции. В вознаграждение они должны были получить земли, которые увеличили бы их государство за счет Франции. Вторжение произведено было под предводительством германского короля в 946 г. Во главе тридцати двух легионов, как говорят современные историки, Оттон дошел до Реймса. Народная партия, державшая одного короля в заключении и не имевшая во главе своей другого, не могла собрать вокруг себя достаточно сил, чтобы отразить чужеземцев. Людовик Заморский был освобожден, и союзники подступили под стены Руана; но эта блестящая кампания не принесла никаких решительных результатов. Нормандия осталась независимой, число друзей освобожденного короля не увеличилось, напротив того, его обвиняли в бедствиях войны, и вскоре, угрожаемый вторичным низложением, он возвратился за Рейн, чтобы искать там снова помощи.

В 948 г. германские епископы собрались по приказанию Оттона на собор в Ингель- гейм, чтобы вместе с другими делами разобрать жалобы Людовика Заморского против партии Гуго Великого. Король Французский перед этим чужеземным собранием явился в роли просителя. Он занимал место возле германского короля и, когда папский легат объявил о цели созвания собора, встал с места и говорил таким образом: «Всем вам известно, что послы графа Гуго и других баронов Франции явились ко мне за море и пригласили возвратиться в королевство, мое отцовское наследие. Я был помазан и коронован по желанию и при кликах всех предводителей французского войска. Но спустя некоторое время граф Гуго изменой овладел мной, низложил с престола и держал в продолжение целого года. На-

Серебряная монета Гуго Капета

конец я получил свободу, но предав в его власть город Лан, единственный, оставшийся во власти моих приверженцев. Если найдется человек, который будет утверждать, что все эти несчастья, обрушившиеся на меня со времени моего восшествия на престол, были следствием собственной вины, то я готов защищаться против этого обвинения или отдав дело мое на суд этого собора и присутствующего на нем государя, или посредством поединка»^[304]. Легко себе представить, что из противной партии не явилось ни адвоката, ни желающего принять поединок, чтобы не сделать зарейнского императора судьей в этой народной распре, и собор, перенесенный в Трир по настояниям Людольфа, капеллана и поверенного императора, вынес такое решение: «Силой апостольской власти отлучаем от церкви графа Гуго, врага короля Людовика, за все зло, которое он ему сделал, до тех пор, пока сказанный граф не даст полного удовлетворения перед легатом верховного первосвященника. И если он откажется подчиниться этому решению, то должен будет, чтобы получить разрешение от грехов, совершить путешествие в Рим».

Этот приговор духовенства не мог уничтожить партии, которая устояла против самого страшного нападения, которому когда-либо подвергалась Франция. Однако прошли целые годы, прежде чем противники Франкской династии успели окончательно ее низвергнуть и разорвать последнюю нить, связывавшую Северную Галлию с Германией. После смерти Людовика Заморского в 954 г. ему наследовал сын его Лотарь,

Монета Оттона III и Адельхейды

не встретив видимого сопротивления. Через два года после того умер граф Гуго, оставив трех сыновей, из которых старший, носивший то же самое имя, получил в наследство графство Парижское, называвшееся также герцогством Францией. Перед смертью отец поручил его Рикарду, или Ричарду (Rikhard, ou Richard), герцогу Нормандскому, как естественному защитнику его семейства и его партии. Партия эта, казалось, находилась в усыплении до 980 г. В продолжение этого долгого промежутка времени не только не происходило внутренних войн, но даже Лотарь, подчиняясь невольно стремлениям народного духа, рассорился с германскими государствами и пытался раздвинуть границы своего королевства до Рейна. Он вторгся внезапно в империю и как победитель жил некоторое время в Ахенском дворце. Но отважный этот поход, льстивший французскому тщеславию, имел последствием только то, что германцы в числе 60 тысяч алеманнов, лотарингцев, фламандцев и саксонцев вторглись в свою очередь во Францию, дошли до самых высот Монмартра, и там эта многочисленная армия пропела хором: «Te Deum». Император Оттон II, предводительствовавший ею, как это часто случается, был счастливее в нападении, чем в отступлении. Разбитый французами при переходе через Эн (Aisne), он, только заключив в Лотарем перемирие, мог отступить за границу. Этот договор, подписанный, как говорят хроники, против желания французского войска, снова возбудил раздор между обеими партиями или, лучше сказать, дал новые поводы к вражде, которая никогда не переставала существовать.

Угрожаемый, подобно своему отцу и деду, непримиримыми противниками поколения Каролингов, Лотарь обратил взоры свои к Рейну, желая получить там опору в случае несчастья. Он передал императорскому двору все завоевания, сделанные им в Лотарингии, и уступил все права, которые Франция предъявила на часть этого королевства. «Это очень опечалило,- говорит один современный автор,- сердца всех французских баронов». Несмотря на то, они не выказали своего неудовольствия никакими враждебными поступками. Наученные неудачами попыток, делавшихся в продолжение почти целого столетия, они ничего не хотели предпринимать против царствующей династии, не будучи вполне уверены в успехе. Лотарь, судя по его поступкам, более способный и деятельный, нежели два его предшественника, отдавал себе ясный отчет в трудностях своего положения и не пренебрегал никакими средствами, чтобы победить их. В 983 г., пользуясь смертью Оттона II и малолетством его сына, Лотарь нарушил внезапно мир, заключенный с империей, и вторгся снова в Лотарингию, чтобы нападением этим возвратить себе несколько популярность. Но инстинктивное чувство народной независимости, глубоко вкорененное в сердцах галло-франков, не могло надолго примириться с этой заранее осужденной фамилией, погибель которой была неизбежна. До конца царствования Лотаря против него нигде не возникало открытых возмущений, но власть его с каждым днем уменьшалась, и, ускользая от него, так сказать, целиком переходила в руки сына Гуго Великого, Гуго, графа Иль-де-Франса и Анжу, прозванного Капетом (Capet), или на тогдашнем языке Шапетом (Chapet). «Лотарь - король только по имени,- писал в одном из своих писем один из замечательнейших людей X столетия,- а Гуго хотя не носит титула короля, но он король на самом деле»^[305].

Без сомнения, в событиях, которые последовали в 987 г. за преждевременной смертью Людовика V, сына Лотаря, большую долю участия нужно приписать личному честолюбию и характеру основателя третьей династии. В замыслах против потомства Карла Великого Гуго Капет более думал о самом себе и о своей фамилии, нежели об интересах страны, независимость которой требовала изгнания покойного Карла, как последней гарантии. Несмотря на то, утвердительно можно сказать, что это честолюбие царствовать в течение столетия - наследственное в фамилии Роберта Сильного - поддерживалось и укреплялось общественным мнением страны. Сами выражения хроник, как ни сухи они в ту эпоху нашей истории, дают понять, что на вопрос о перемене династии не смотрели в то время как на вопрос личный. Из них можно заключить, что речь шла о закоренелой ненависти, о давно начатом предприятии, с целью искоренить из Французского королевства потомство королей франкских. Переворот этот, в своих приливах и отливах бывший причиной стольких волнений, окончился без всяких насилий. Огромное большинство баронов и народа собралось около графа Гуго, и претендент с наследственным титулом остался один только с несколькими друзьями, в то время, когда его соперник, провозглашенный королем единодушными кликами народа, короновался в Нойоне.

Избрание это совершилось без соблюдения правильных форм. Никому не приходило в голову собирать и считать голоса баронов - это был порыв увлечения; Гуго сделался королем потому, что его популярность была безмерна. Хотя он происходил из германской фамилии, но отсутствие всякого родства с императорской династией, сама неясность его происхождения, следы которого не восходили далее третьего колена, указывали на него как на кандидата туземного племени, восстановление которого, так сказать, совершилось только после распада империи. Всего этого не высказывается прямо современными историками, но этому нечего и удивляться: народные массы, приходя в движение, не отдают себе ясного отчета в побуждениях, которые ими управляют; они идут инстинктивно и стремятся к цели, не стараясь определить ее хорошо. Смотря поверхностно, можно подумать, что они слепо следуют за личными интересами какого-нибудь предводителя, имя которого делается известно в империи; но само значение исторических имен основывается на том, что они служили знаменем для большого числа людей, которые, произнося его, знали, что хотели сказать, и по тому времени не имели надобности в более точном способе выражения.

Восшествие на престол третьей династии имеет в нашей истории совершенно иное, гораздо большее значение, чем восшествие второй. Это, собственно говоря, конец господства франков и замена народными королями правительства, основанного на завоевании. С этого времени история Франции становится иной. Мы постоянно следим за одним и тем же народом и узнаем его, несмотря на перемены в обычаях и успехи цивилизации. Национальное тождество было единственным основанием, на котором в продолжение стольких столетий держалось единство третьей династии. Чудное предчувствие продолжительности ряда новых королей, казалось, овладело народным сознанием при восшествии на престол Капетингов. Ходил слух, что св. Валерий, мощи которого недавно перенес Гуго Капет, тогда еще граф Парижский, явился к нему во сне и сказал: «За то, что ты сделал, ты и твои потомки будете королями до осьмого поколения, то есть на вечные времена». Эта народная легенда повторяется всеми хрониками без исключения, даже небольшим числом тех из них, которые, не одобряя перемены династии, называют дело Гуго дурным и обвиняют его в измене своего государю и в ослушании приговоров церкви. Между людьми низших сословий распространено было мнение, что новая королевская фамилия происходила из плебейского класса, и это мнение, сохранившееся в продолжение нескольких столетий, нисколько не вредило ее делу. Точку внешней опоры она нашла в союзе с Нормандией, которую щадила до тех пор, пока королевству угрожала опасность с севера.

Множество затруднений, представлявшихся в 987 г. четвертому восстановлению Каролингов, устрашили германских государей, и они не послали войска на помощь претенденту Карлу, брату предпоследнего короля, герцогу Лотарингскому, бывшему под верховным владычеством империи. Вынужденный ограничиться слабой помощью своих приверженцев внутри королевства, Карл мог только овладеть Ланом, где, благодаря крепкой позиции города, держался в блокадном состоянии до тех пор, пока измена одного из его приверженцев не предала его в руки врагов. Гуго заключил его в башню в Орлеане, где он и умер. Его два сына, Людовик (Lodewig) и Карл (Karl), рожденные в заключении и после смерти отца изгнанные из Франции, нашли убежище в Германии, в которой к ним сохранялось сочувствие по их происхождению и родству.

Это два последних имени в нашей истории, которые следует писать сообразно с орфографией германского языка; потому что после низложения фамилии, около которой группировались старые воспоминания завоевания, во Франции не осталось следов языка, который сначала был языком всех победителей, на какой бы ступени они ни стояли, потом сделался языком вельмож и, наконец, исключительно, языком королевского дома. В 948 г., на соборе в Ингель- гейме, куда Людовик Заморский явился, чтобы принести Оттону I свои жалобы против Гуго Великого, латинское письмо Папы, которого не могли понять ни Оттон, ни король Франции, переведено было для них на германский язык. Сомнительно, чтобы подобный перевод для Гуго Капета был понятнее оригинала. Со времени его царствования государи Германии, Лотарингии и Фландрии, отправляя послов во Францию, вынуждены были давать им переводчиков. С этого же времени французские имена должны совершенно заменять имена германские; но при этом необходимо еще обращать особое внимание, чтобы узнать эти имена под однообразной орфографией латинских хроник.

Если новые историки ошибаются, перенося орфографию французской эпохи во франкский период и называют королей первых двух династий: Thierri, Louis и Charles, то, не стесняясь, они делают и другую ошибку, пишут после X столетия имена, подобные следующим: Alberic, Adalric, Baideric,

Rodolphe, Reginold. Романский язык имел свойство видоизменять и смягчать имена германского происхождения и почти приноравливал их к тому произношению, которое мы употребляем в настоящее время. Эти видоизменения для народонаселения галльского племени начались ранее изгнания Франкской династии, поэтому следовало бы давать их чувствовать и до этой эпохи, когда следы их находятся в современных хрониках. Но относительно того времени, когда во Французском королевстве господствовал один только язык и различие племен в языке не выражалось, история должна представлять имена исключительно французские (a physionomie fran^aise). Необходимо старательно избегать полуварварской, полулатинской орфографии, введенной в то время, когда не существовало ни науки, ни исторической критики, и писать прямо имена, подобные следующим: Aubri, Baudri, Aubert, Imbert, Thibauld, Rigauld, Gonthier, Berthier, Meynard, Bodard, Seguin, Audoin, Regnouf, Ingouf, Ranhier, Rathouis¹.

Чтобы избежать другого рода смешения, следует имена южные писать сообразно с орфографией языка, на котором говорили в Аквитании и Провансе. В конце X столетия страны, в которых господствовал язык oc, разделяла от Французского королевства столько же решительная народная ненависть, как и та, которая существовала между французами и немцами или, как говорили на границе обоих языков, между валлонами и тиоа (entre les Wallons et Thiois^{[306] [307]}). Вследствие непоследовательности, примеров которой история представляет много, в то самое время, когда Франция с такой энергией боролась за свою независимость против германцев, она стремилась подавить независимость государств, образовавшихся на юг от нее, между Луарой и Средиземным морем. Подобно тому как немцы считали себя незаконно лишенными господства властелинами Франции и Италии, точно так же французы, опираясь на предания франкского завоевания, имели притязания господствовать над остальными галлами до подножия Альп и Пиренеев. По новым народным понятиям, идея господства на юге была нераздельна от идеи освобождения со стороны севера. Поэтому за каждым избранием короля, не принадлежащего к фамилии Карла Великого, от Эвда до Гуго Капета, почти непосредственно следовала война на южных границах, по берегам Луары, Виен- ны или Роны. Выражение этого народного тщеславия мы находим в грамоте короля Рауля, где он дает себе следующий титул: «Милостью Божьей, король французов, бургундцев и аквитанцев, непобедимый, благочестивый и всегда августейший, в полном смысле, король, вследствие добровольного подчинения как аквитанцев, так и гасконцев».

В ответ на это хвастовство гасконцы и аквитанцы во главе своих общественных актов писали следующую формулу: «В царствование Иисуса Христа, в ожидании короля». Они считали узурпаторами всех тех, которые получали королевское достоинство помимо наследственного права; но потом при каждом новом восстановлении на престоле потомка Карла Великого они тем не менее относились к нему, как к государю чужеземному. В первый же год своего царствования Гуго Капет возобновил, но без всякого успеха, враждебные действия в Пуату. Принужденный Гильомом (Guilhem), герцогом Аквитании, отступить до Луары, он дал на берегах этой реки кровопролитную битву, которая послужила только к тому, что дала повод выразиться сильной ненависти, питаемой друг к другу обоими народонаселениями. Владетели небольших южных государств не только удержали свою независимость, но даже сделали завоевания по направлению к северу. Так Альдеберт (Aldebert), граф Перигё (Perigueux), осадил и взял Тур в 990 г. Тревожимый этим успехом и не отваживаясь напасть на него открытой силой, Гуго Капет обратился к нему с вопросом: «Кто сделал тебя графом?» - «Кто сделал тебя королем?» - были единственные слова, которыми отвечал граф Альдеберт. Этот ответ - предмет недоумения для историков XVIII столетия, и позднее толкуемый в смысле республиканском вовсе не содержал в себе намека на избирательность королевского достоинства; он просто означал только, что граф Перигё был такой же законный и полноправный государь, как и король Франции.

Франция, принимая это название в его настоящем, народном значении, первоначально была очень невелика: она ограничивалась странами от Мааса до Луары и от Эпты (Epte) и Вилени (Vilaine) до гор древней Бургундии. Но с тех пор, как она стала существовать как государство в центре Галлии, она никогда не отступила ни одного шагу назад и непрерывным рядом побед раздвинула свои границы до берегов обоих морей. Эти победы носят на себе совершенно иной характер, чем вторжения франков. Они дали прочные результаты, потому что имели политическое значение, имели целью не просто раздел богатств и земель, но подчинение правительству страны. Событие, на которое можно смотреть как на случайное исчезновение титула короля во всех государствах, образовавшихся в Галлии около центрального королевства, в Лотарингии, Бургундии, Бретани и Аквитании, в особенности содействовало тому, чтобы сделать менее насильственным это последовательное соединение различных частей Галльской земли. Феодальный взгляд на иерархию областей и территорий заблаговременно приготовил соединение, постепенно приучив владетелей герцогств и графств не считать себя равными со своими соседями, имевшими в гербе лилии. Таким образом, ленная система в истории наших провинций была некоторым образом посредствующим звеном между эпохой разделения на многие отдельные государства и эпохой слияния их в одно тело.

Необходимо, впрочем, остерегаться, чтобы слово «лен» (fief) не ввело нас в заблуждение относительно характера того сопротивления, которое следовало преодолеть королям третьей династии для распространения монархии до пределов древней Галлии. Везде, куда б они ни обращали свои завоевания, они встречали народную оппозицию, в воспоминаниях, обычаях и нравах, и только испытав многократные поражения, когда бесполезны оказались попытки возмущений, протестов и ропот,- народонаселения умолкли, и все слилось в повинующееся единство, которое с XVI столетия составляет характерную черту французской монархии.

Lettres sur l’hist. de France. Письмо XII.