Августин Тьерри О ГОСУДАРСТВЕННОМ ПРАВЕ У ФРАНКОВ В ЭПОХУ МЕРОВИНГОВ (1820 г.)

Наши историки, отзываясь вообще довольно благосклонно о королях франков, делают им, однако, все без исключения, один упрек, по их мнению, чрезвычайно важный, а именно, новейшие критики говорят, что короли франков обнаружили большое незнание политики, постановляя многих наследников, или, как выражаются, разделяя корону, которая по своей природе должна быть нераздельна.

И в самом деле, что может быть менее сообразно нашим представлениям о короле, как те дети Меровея, с длинными волосами, жирно умащенными, не прогорклым маслом, подобно простым германским воинам, но благовонными мазями? Являясь в стране цивилизованной настоящими предводителями номадов, они кочевали или проходили через города Галлии, грабя повсюду и руководясь при этом одной простой мыслью: набрать побольше богатств деньгами, драгоценными камнями и утварью; приобрести дорогие одежды, лучших лошадей и красивых жен; и наконец, окружить себя теми, посредством кого можно добыть вышеисчисленные предметы, а именно, дружиной смелых сподвижников, «людей отважных сердец», как выражались древние хроники. По праву завоевания, и как первые люди среди воинственной нации, короли обратили, во всех частях Галлии, большое число домов и земель в свою собственность, сделавшуюся их наследием, их al-od, как говорилось на языке франков^[256]. Самые города рассматривались ими как части таким алодов, и были потому предметом владения и наследства. Приобрести новые богатства, увеличить число удальцов, которые обеспечивали бы своему предводителю владение прежними богатствами и добыли что- нибудь вновь - такова была единственная цель политики. Постоянно озабоченные материальными интересами, короли употребляли в то же время всевозможные меры к тому, чтобы возвратить себе то, что они должны были при разделении добычи отдать, то есть они старались отнять у своих сподвижников их fehods, феоды^[257], или награды землей, которыми они платили им за прежние заслуги. Страсть к приобретению и наслаждению стихала в них только во время болезни или при приближении смерти. Тогда их воображению представлялись ужасы, которыми угрожала христианская религия, и которые удваивались смутными воспоминаниями о древних поверьях их отцов. Чтобы божество не гневалось, они полагали лучше всего употребить в отношении его те меры, которые были бы хороши против них самих, и приносили в церкви свои золотые чаши, пурпуровые одежды, жертвовали лошадей и земли из своей казны. Наконец, в минуту смерти, они отечески разделяли между всеми своими сыновьями алоды, которые наследовали от предков, и все, что успели преобрести сами.

Будут или нет порицать разделы, которые делали короли франков, перед смертью, между своими детьми, во всяком случае ошибочно видеть в них настоящее распадение общества и публичной власти. В Галлии в VI-VIII вв. не было ничего подобного, что мы обыкновенно разумеем под этими словами, употребляя их в новейших языках. В то время разделение того, что называют монархией, не имело в сущности характера политического акта; этот характер сообщился впоследствии, мало-помалу, и притом косвенным образом. Так как королевские домены (уделы), раскинутые по всему лицу завоеванной страны, находились в большем количестве именно в тех местах, где колена франков утверждались чаще всего, то сыновья королей, получив каждый долю своего наследства, имели весьма естественно перевес над небольшими собственниками, феодалами, теми воинами, которые расположились в окрестностях их уделов.

Таким образом, правительственная власть была следствием, а не предметом раздела, и раздел в действительности относился к одной личной собственности как движимой, так и недвижимой. Ничто так не доказывает справедливость этого положения, как жребий, к которому часто прибегали дети короля в случае раздела. Даже и ныне, в известных обстоятельствах, разделяют наследство посредством жребия; но никогда и никому не приходило в голову делить таким образом общественную администрацию и государственные должности. Личные убеждения детей франкских королей содействовали много такому способу воззрения. По-видимому, они мало придавали значения территориальным доменам, и обращали главное внимание на серебро и драгоценную утварь; они спешили овладеть последним и оспаривали с жаром друг у друга добычу. Они рассуждали так, что раздача золота и драгоценностей предводителям и удальцам составляет для них вернейшее средство сделаться королями, подобно отцам, то есть быть признанными числом солдат, достаточным для поддержания провозглашенного ими главы. Иногда в ту самую минуту, когда отец закрывал глаза, дети, не заботясь о его

У ворот замка

последней воле, спешили ограбить сокровищницу, уносили оттуда, сколько могли, и удалялись с добычей в свои области, чтобы приобрести новых сподвижников, а верность прежних еще более укрепить. Именно это случилось после погребения Лотаря I, в 561 г., и при смерти Дагоберта, в 638 г. Вот каким образом два современных историка рассказывают о том.

«Король Лотарь был на охоте в лесу Кюиз, его схватила лихорадка, и он был перенесен в Компьен. Там, мучимый жестоко болезнью, он часто повторял на своем языке (то есть на германском): «Увы! (wa!) что должно думать о короле небесном, который убивает столь великих королей?» Преисполненный печали, он отдал душу.

Его четыре сына, Гариберт, Гунтрам, Гиль- перик и Сигберт, перенесли тело в Суас- сон с большими почестями и погребли в базилике св. Медара. После похорон отца Гильперик овладел сокровищами, хранимыми в области Брэн и, обратившись к самым могущественным франкам, уговорил их, при помощи подарков, служить под его начальством. Вслед затем Гильперик пошел на Париж и овладел городом; но он не мог удержать его надолго, потому что остальные братья соединились с целью изгнать его оттуда. После того они разделили по частям и по жребию и земли города. Гариберт получил королевство своего дяди Гильдебер- та, со столицей Париж; Гунтрам - королевство другого дяди Клодомира, со столицей

Орлеан; Гильперику досталось королевство отца, со столицей Суассон (оно называлось впоследствии Нейстрией), наконец, Сиг- берт получил в свою долю королевство дяди Теодориха, со столицей Реймсом. Немного спустя, когда Сигберт пошел на войну против гуннов, делавших вторжение в Галлию, Гильперик воспользовался его отсутствием, чтобы овладеть Реймсом и другими ему принадлежащими городами; между ними последовала междоусобная война. Победив гуннов, Сигберт овладел Суассоном и, найдя там Теодеберта, сына Гильперика, взял его в плен; потом он пошел на самого Гильперика, дал ему сражение, победил и овладел снова своими городами...» (Григорий Турский. Ист. франк., IV, 21 и след.).

«По смерти Дагоберта, Пипин, королевский майордом, и другие предводители ав- стразийских (восточных) франков, пожелали и сделали королем Сигберта, старшего из его детей. Самый младший, по имени Кло- довей, был объявлен королем нейстрийских (западных) франков, под опекой матери Нан- тильды. Сигберт не замедлил отправить вестников к Нантильде и к королю Клодовею с требованием принадлежавшей ему части из сокровищ отца. Куниберт, кельнский епископ, Пипин и несколько других главных предводителей в Австразии (Oster), отправились в Компьен, куда, по приказанию Кло- довея и с согласия Эги, его майордома, принесли сокровища Дагоберта, и они были разделены поровну. Часть, следующую Сигберту, доставили в Метц, представили ему самому и сделали опись...»^[258].

Случалось иногда, что франкские короли, при своей жизни, посылали своих сыновей для управления теми частями территории, где они имели большие домены, или с целью собирания доходов, или с тем, чтобы наблюдать за действиями соседних собственников, или, наконец, чтобы упрочить и распространить свои учреждения в стране, куда они направили свои походы. Такие назначения, имевшие более домашний, нежели политический характер, но даваемые иногда с большой торжественностью, а именно с согласия вождей той территории, где сын короля должен был расположиться, такие назначения всегда представлялись нашими историками чем-то подобным официальному разделу государства. Такой ложный взгляд поддерживался злоупотреблением политических терминов латинского языка со стороны составителей хроник. В сущности, дело шло только о том, чтобы предоставить детям прежде времени пользование отцовским имуществом; но эта совершенно частная сделка влекла за собой обыкновенно иного рода последствия. Сын, утвердившись в королевских доменах, в той или другой обширной провинции, сближался с соседними собственниками, легко приобретал их расположение, и когда королевство делалось вакантным, он делался их вождем, преимущественно перед всеми другими; все, по выражению хроник, желали их единодушно. Таким образом, дела шли самым естественным порядком, и ничего не происходило такого, что могло бы случиться, например, в случае политического разделения монархии Людовика XIV.

Когда факты разъяснены, то и вопрос о том, был ли раздел совершаем волей одних королей франков, или не иначе как с согласия народного собрания, делается ясным сам собой. Пока дело шло о разделении между детьми богатств или земель, король не нуждался ни в чьем согласии: он действовал в этом случае, как всякий собственник, как отец семейства. Но чтобы сын был признан главой со стороны сподвижников, живших в той или другой местности, необходимо было их согласие на то, и обычай требовал такого согласия. Отсюда и произошло кажущееся смешение абсолютной власти королей франкских с началом совещательным, как то беспрерывно встречается у составителей хроник.

Весьма ошибаются те, которые, приписывая титулу короля или слишком древнее, или слишком новое значение, полагают, что завоевание франков дало Галлии центральную и однообразную администрацию. Даже и в те времена, когда дети Клодовея присутствовали на публичных играх в амфитеатре города Арля, и чеканили в Марселе золотую монету, их правительство, собственно говоря, существовало только на север от Луары, где обитали франкские колена. Вне этих пределов вся их администрация ограничивалась военным постоем. Толпы солдат бродили по территории, вроде подвижных колонн, для поддержания страха, или располагались в замках городов, заставляли выкупать граждан, но не управляли ими, предоставляя эту заботу или их муниципалитету, или безусловной власти епископов. Таким образом, когда являлось несколько королей вместе, они не выбирали себе отдельных определенных провинций, но жили в нескольких милях друг от друга. За исключением местности, колонизированной завоевателями (то есть Северной Галлии), все остальное пространство Галлии было предметом собственности, но не правительства. Результатом этого было то, что столицы четырех королевств (Париж, Орлеан, Суассон и Реймс) находились на пространстве каких-нибудь шестидесяти лье; что, при разделении, в один удел входили такие отдаленные друг от друга местности, как Вермандуа и Алби, и что, наконец, один и тот же город разделялся на несколько частей; если ближе всмотреться во все эти странности, то нельзя не убедиться, что во всех этих политических сделках идея собственности преобладала над идеей об администрации.

Города, лежавшие на юге, были несравненно обширнее северных городов, и, следовательно, могли скорее быть избраны для резиденции, по нашим понятиям; но тем не менее короли, владевшие ими, не избирали их своим местопребыванием. Они смотрели на них, как на поместья богатые, но чуждые. Единственный король первой расы, Гариберт, брат Дагоберта I, устроился на юг от Луары (в Аквитании); но и он обратился к тому, после тщетной попытки добыть себе королевство на севере; самые выражения заключенного им договора с братом доказывают, что в то время, по понятиям франков, владение даже особой обширной территорией, но лежавшей за пределами их колоний, не сообщало никакого политического характера лицу владетеля^[259]. Вот сам рассказ историков: «Лотарь (II) умер, и его старший сын, Дагоберт, приказал всем лейдам Австразии (Остера), которыми он начальствовал, собраться в поход^[260]. Он отправил послов в Нейстрию (Неостер) и Бургундию, предлагая избрать себя в короли^[261]. Когда он пришел в Реймс и приближался к Суассону, все епископы и лейды королевства бургундов подчинились ему. Большая часть епископов и вождей Нейстрии выразили также желание иметь его правителем. В то же время Гариберт, его брат, делал все усилия, чтобы получить королевство; но, по собственному неумению вести дела, имел мало успеха. Дагоберт овладел всем королевством Лотаря, как в Неостеррике, так и в стране бургундов, и захватил все сокровища^[262]. Наконец, побуждаемый состраданием к брату Гариберту и по совету старейших, вступил с ним в переговоры, и уступил ему, для частной жизни, страну на юг от Луары до Пиренеев, заключающую в себе округи г. Тулузы, Кагоры, Ажана, Сента и Периге. Он утвердил эту уступку договором, под условием, чтобы Гариберт никогда не делал притязаний на королевство их отца. Таким образом, Гариберт, избрав

Тулузу столицей, правил в Аквитании...» (Фредегарий, Хрон., в Script. rer. gall. et francic. II, с. 453).

Между многообразными разделами галльской территории, которые производились династией Меровингов, ни один не был продолжителен и не повторялся в определенных границах, исключая одного раздела территории, к северу от Луары, на Остер и Неостер, или Остеррик и Неостеррик (Ав- стразия и Нейстрия). Это было единственное деление, которое в течение этого периода представляло характер политического отделения, и, по-видимому, образовало два особенных государства. Но и это явление вовсе не было результатом фантазий королей франкских, которым, худо ли, хорошо ли, пришло в голову разрубить таким образом свои владения; тот раздел имел для себя более важные причины. Одно наименование частей: Восточная и Западная, что, по-видимому, выражало их географическое положение, на самом же деле это наименование, по отношению к племенному составу франкской нации, говорило о более глубоком различии. Страна, расположенная на востоке от Арденн и течения реки Шельды, образующая восточный край, была если не населена в целости, то, по крайней мере, под властью племени, совершенно отличного от того, которое господствовало на западе и юге, от Арденн до пределов Бретани. Принадлежа к одной племеной конфедерации, франки, утвердившиеся между Рейном и Маасом, назывались рипуарски- ми (ripewares), то есть береговыми людьми: имя, по всей вероятности, сложное из латинского корня и германского^[263]; но они никогда не смешивались с франками салическими, разместившимися между Маасом и

Луарой. Эти последние, образовав собой авангард, при всеобщем переселении, сделались с самого начала племенем преобладающим, которое могло давать другим властителей и подчинять всех своей политике.

Клодовей, распространив свои владения далеко на юг Галлии, обратил оружие против своих сподвижников и истребил одного за другим королей восточных франков. Под управлением этого грозного вождя и его детей, вся конфедерация франков, по- видимому, составляла один народ; но, несмотря на внешность соединения, старый дух племенного различия и даже соперничества разделял между собой две главные трибы завоевателей Галлии, отличных друг от друга законом, нравами и, может быть, самым диалектом: потому что верхненемецкий язык (hochdeutsch, если будет дозволено употребить это новейшее выражение) должен был преобладать у франков австра- зийских, а нижненемецкий (plattdeutsch) - у нейстрийцев. Первые, австразийцы, населяя последние пределы галло-франкских владений и служа защитой их против возобновлявшихся вторжений языческих народов Германии, не могли не питать, среди занятий бранной жизни, желания быть независимыми и даже достигнуть политического преобладания над своими южными единоплеменниками. Они старались не только освободиться, но даже образовать свою собственную конфедерацию. Для достижения такой цели первым средством было иметь отдельных королей; на этом основывалось усердие, с которым толпились лейды Осте- ра, как выражались франки, около детей короля, отправляемых к ним: они наделяли их действительным королевством, иногда с согласия, а иногда против воли их отцов. Они доходили до того, что побуждали детей к восстанию, которое льстило их национальному чувству и подавало надежды образовать у себя независимое государство. Такое соперничество произвело междоусобные войны, которые длились все VII столетие и борьба могла заключиться только переменой династии, которая перенесла господство от салических франков к рипу- арским, от Меровингов к Каролингам.

В этой борьбе северо-восточных франков с юго-западными, первые должны были восторжествовать, и сама резиденция нового правителя могла быть легко перенесена с берегов Сены или Энь (Aisne) на берега Мааса или Рейна. На самом деле, австра- зийское население вовсе не было так рассеяно, как нейстрийское, расположившееся среди галло-римлян: австразийцы, поддерживаемые новыми выходцами из Германии, которых увлекала или страсть к приключениям или побуждала новая религия стать в ряды войска королей христианских, образовали собой сплошную массу, менее расслабленную от праздности, роскоши и примера римских нравов. Воинственная энергия древних завоевателей скоро переродилась у нейстрийцев в мелкие междоусобия, грабежи и оспаривание друг у друга клочков завоеванной земли. Богатые фамилии, и в особенности королевская, предались чувственным наслаждениям. Даже можно утверждать, что Меровинги, которых сами историки называют львиными королями (rois faineants), были развращаемы с намерением и весьма искусно теми, которые захватили в свои руки опеку над ними; и если бы нейстрийские франки не были так деморализованы, то фамилия Пипина, несмотря на всю свою политику, делала бы напрасные усилия для приобретения королевского титула.

Первый король этой второй фамилии (то есть Каролингов) опять разделил Галлию между своими двумя сыновьями, как то делали и древние короли, именно по градусам долготы. Но и в этом разделе королевства Остер и Неостер были одни рассматриваемы, как государства, прочая же обширная территория, лежавшая вне их, присоединилась к ним, как дополнение. Нейстрия, доставшаяся Карлу Великому, простиралась до

Пиренеев через Аквитанию, часть которой также принадлежала ему; другое королевство, полученное его братом Карломаном, имело своими последними пределами Рейн и Средиземное море. Но когда смерть последнего соединила под одним скипетром оба королевства, этот способ раздела не воспроизводился никогда более с такой точностью. Нейстрия, потеряв прежнее преобладание, утратила свой национальный характер; между тем другая галльская провинция, Аквитания, рассматриваемая при древних королях, как удел, при новых разделах составила отдельное государство. Такая огромная перемена не могла произойти случайно: она была результатом могущественной реакции национального духа южных туземцев против правительства государства, основанного завоеванием. Эта страна, освобожденная в первый раз, хотя и не безусловно, несмотря на частные восстания, пользовалась в то время странной привилегией сообщать сыновьям королей королевский титул и власть, нередко направленную враждебно против их отцов. Сын императора Карла Великого, Людовик Благочестивый, был королем Аквитании совершенно в ином смысле, нежели брат Дагоберта I; и после, когда Людовик вступил на императорский престол, аквитанцы избрали себе королем одного из его сыновей против воли отца. Таково было начало переворота, которое, после упорных и кровавых войн, завершилось окончательным распадом государства франков; но и этот вторичный распад так же мало может быть вменен в ошибку Каролингам, как и первые разделы при Меровингах. Все это было дело развития национального духа и того напора масс, которому не может противостоять никакое могущество в мире.