Жюль Мишле КАПЕТИНГИ ВО ФРАНЦИИ.

В XI в. (в 1834 г.)

Первый момент осознания Франции как самостоятельной национальности в ряду прочих европейских народов относится к X столетию, когда Капетинги утвердились окончательно на королевском престоле.

В Средние века было всеобщим верованием, что мир должен окончиться вместе с 1000-м годом от воплощения Богочеловека. Еще до христианства этруски точно так же определяли свой конец десятью веками, и предсказание их исполнилось над ними. Западное христианство легко усвоило себе эти верования. Средневековый мир не имел внешней правильности классического общества, и очень трудно было подметить в нем внутреннюю и глубокую гармонию. Этот мир видел только хаос в себе; он жаждал порядка и ожидал найти его только за гробом. В те времена чудес и легенд, когда все казалось в странном свете, как бы сквозь мутное стекло, люди могли сомневаться в том, чтобы эта видимая действительность была чем-то другим, а не сновидением. Самая обыкновенная жизнь была преисполнена чудесного. Войско Оттона видело солнце в омрачении и желтым, как шафран. Король Роберт (сын Гуго Капета), отлученный от церкви за вступление в брак с родственницей, при разрешении королевы от бремени принял в свои руки чудовище. Дьявол не старался более скрываться; в Риме видели, как он торжественно явился перед волшебником Папой (Сильвестром II). Среди стольких явлений, видений, чудных голосов, между чудесами Божиими и прельщениями дьявола - кто мог сказать, что завтра земля не обратится в прах при звуке последней трубы? По тогдашним понятиям, легко могло случиться, что то, что мы называем жизнью, на деле есть смерть, и мир, погибнув, как известный святой в легенде, только начнет тогда жить и перестанет умирать: Et tunc vivere incipit, morique desiit.

Таким образом, печальный конец мира был вместе и надеждой, и ужасом Средних веков. Всмотритесь в старинные статуи кафедральных соборов X и XI вв.: сухощавые, немые, с застывшей на лице гримасой, с видом страдальческим, как жизнь, и безобразные, как смерть. Посмотрите, как они умоляют, всплеснув руками, об этом желанном и страшном моменте, об этой второй смерти воскресения, которая выведет их из неизреченной печали, возвратит из ничтожества к бытию, от могилы к Богу.

Это верное изображение того несчастного мира, сидевшего без надежды на стольких развалинах. Древняя Римская империя пала; империя Карла Великого также исчезла; христианство, по всеобщему убеждению, должно было здесь на земле облегчить наши несчастья, а они продолжались.

Все желали выйти во чтобы то ни стало из мучительного положения. Для них было лучше сразу предаться в руки Божии и навсегда успокоиться - хотя бы то пришлось на огненном одре. Мысль о той минуте, когда раздастся в ушах феодального тирана звук трубы архангела, не могла иметь своего очарования; тогда из глубины подземелья башни, из монастыря, в нивы понесется страшный хохот среди всеобщего плача.

Эта ужасающая надежда на последний суд возрастала вместе с бедствиями, которые предшествовали 1000 г. и непосредственно следовали за ним. Казалось, что порядок времен года извратился, что стихии стали следовать новым законам. Страшная чума опустошила Аквитанию; тело больных, как бы обожженное, кусками отделялось от костей и гнило. Несчастные покрывали собой дороги, ведущие к местам поклонения, и осаждали церкви, в особенности св. Мартина в Лиможе; они задыхались у дверей и тут же ложились кучами. Зловоние, которое окружало церковь, не отталкивало их. Большая часть епископов с юга направлялась в то место и приносила мощи из своих церквей. Толпа умножалась, а с ней и зараза; несчастные умирали на мощах святых...

Но при всеобщем ужасе большинство если и находило себе какое-нибудь успокоение, то только под кровом церкви. Кучами несли и клали на алтарь дары от земли, домов и работ. Все акты того времени носят на себе отпечаток одного и того же верования: «Вечер мира приближается,- говорят они,- каждый день навлекает новые бедствия; я, граф, или барон, отдал потому в такую-то церковь для спасения своей души»... Или еще: «Рассуждая, что рабство противно христианской свободе, я освобождаю такого-то, моего раба по плоти, его, детей его и наследников».

Но весьма часто и это не успокаивало их. Они спешили бросить меч, перевязь, все военные доспехи сего мира, искали убежища в среде монахов и под их одеянием и просили себе небольшого угла в их келье, где бы можно было укрыться. Монахам ничего другого не оставалось, как только препятствовать герцогам и королям поступать в их сословие. Вильгельм I, нормандский герцог, все бы оставил, только чтобы удалиться в Жюмьеж, но аббат не согласился на то. Вильгельму удалось одно: похитить клобук и рясу; он унес их с собой, спрятал в небольшой ящик и ключ от него носил всегда на поясе.

Гуго I, герцог Бургундский, а прежде него германский император Генрих II, также сильно желали сделаться монахами. Гуго не был допущен к тому Папой. Генрих, вступая однажды в церковь аббатства св. Ванна в Вердюне, воскликнул с псалмопевцем: «Вот тот покой, который я избрал, и жилище мое от века до века». Один монах, услышав такие слова, известил о том аббата. Последний призвал императора в капитул монахов и спросил его, какие он имеет намерения. «Я желаю, Божьей милостью,- ответил он со слезами,- отказаться от мирской одежды, облечься в схиму и служить одному Богу вместе с вашей братией».- «А пообещаете ли вы,- возразил аббат,- следуя нашему уставу и примеру Иисуса Христа, быть в послушании даже до смерти?».- «Согласен»,- ответил император. «Ну, хорошо, я считаю вас монахом; с этого дня принимаю на себя попечение о вашей душе и все, что я прикажу, желаю, чтобы вы исполнили то со страхом Божиим. Итак, я повелеваю вам возвратиться к управлению империей, которую Бог вам вверил, и заботиться со страхом и трепетом о спасении всего королевства». Император, связанный обетом, должен был против воли повиноваться. Впрочем, он с давних пор в душе был монах, всегда жил со своей женой как брат, и церковь чтит его под именем Генриха Святого.

Таким же святым, хотя и неканонизированным, может считаться наш Роберт, король Франции, сын Гуго Капета. «Роберт,- говорит составитель Сен-Бертинской хроники,- был весьма благочестив, умен и начитан, довольно хороший философ и превосходный музыкант. Он сочинил гимн Святому Духу: Adsit nobis gratia; песни: Judaea et Hierusalem, Concede nobis quae sumus и Cornelius centurio, которые он, переложив на музыку и ноты, послал на алтарь святого Петра в Риме, равно как антифон Eripe, и многие другие превосходные произведения. У него была жена Констанция,

Печать Вильгельма II Английского (1087-1100 гг.)

которая однажды попросила его сочинить что-либо в память ее; и он написал гимн: O, constantia martyrum, первое слово которого было именем его жены. Сам король ходил в церковь, в Сен-Дени, в королевском облачении и украшенный короной, чтобы управлять хором во время утрени, вечерни и обедни, пел вместе с монахами и соперничал с ними голосом. Так, когда он осаждал какой-то замок в день св. Ипполита, особенно им почитаемого, он оставил лагерь и отправился в Сен-Дени управлять хором за обедней; в то время, когда он набожно пел с монахами: Agnus Dei, dona nobis pacem, стены замка внезапно пали, и войско короля овладело им, что Роберт всегда приписывал заслугам св. Ипполита». Биограф Роберта Гельгальд рассказывает нам еще одну черту из жизни короля: «Однажды, вернувшись с молитвы, на которой Роберт, по обыкновению, проливал потоки слез, он нашел свое копье оправленным его тщеславной супругой в серебряные украшения. Рассматривая это копье, он в то же время оглядывался, не увидит ли кого на дворе, кто мог нуждаться в деньгах, и заметив одного нищего в рубище, попросил у него какого-нибудь инструмента, чтобы снять серебро. Нищий не понимал, что он хотел сделать; но служитель Божий велел ему отыскать что-нибудь поскорей. Между тем Роберт предался молитве, а вскоре и посланный вернулся, неся инструмент. Король и нищий оба запираются вместе и отдирают серебро с копья. Потом король своими святыми руками складывает его в суму нищего, советуя ему остерегаться, чтобы королева не увидала его. Когда явилась королева, она была поражена при виде ободранного копья: Роберт же в шутку поклялся именем Господа, что он не знает, как это случилось.

Он имел сильнейшее отвращение ко лжи. Так, для оправдания как тех, от которых он принимал присягу, так и самого себя, он приказал сделать кристальную раку, всю позолоченную, в которую, однако, он не положил никаких мощей: над этой ракой он заставлял клясться своих вельмож, которые вовсе не знали о его благочестивом обмане. Точно так же он заставлял клясться простой народ над ракой, в которую он положил яйцо. О, с какой точностью относятся к этому человеку слова пророка: «Водворится в кровь Всевышнего тот, кто говорит правду, по влечению своего сердца, тот, чей язык не знает и лжи, и кто никогда не сделал зла своему ближнему».

Благотворительность Роберта распространялась на всех грешников без различия. «Когда он ужинал в Этампе,- говорит тот же биограф,- в замке, который Констанция только что построила для него, он приказал отворить двери для всех нищих. Один из них поместился у ног короля, который кормил его под столом. Но нищий, не забывая себя, отрезал у него ножом золотое украшение в шесть унций, которое свешивалось с его колен, и проворно убежал. Когда все встали из-за стола, королева увидела своего государя ограбленным и в негодовании позволила себе обратиться к святому в сильных выражениях: «Какой враг Бога, добрый государь, обесчестил ваше золотое платье?!» - «Никто,- ответил он,- не обесчестил меня; без сомнения, тот кусок нужнее был тому, кто его взял, чем мне, и пусть отрезанное послужит ему с помощью Божьей в пользу». Когда другой раз один вор отрезал у него половину бахромы от его мантии, Роберт обернулся и только сказал: «Иди, иди и довольствуйся тем, что взял; остальное может понадобиться кому-нибудь другому». Вор ушел совершенно смущенный. Такое же снисхождение он оказывал тем, которые похищали священные вещи. Однажды, молясь в своей капелле, он увидел церковника по имени Оггера, который воровски подошел к алтарю, положил на пол восковую свечу, а подсвечник унес под своим платьем. Клерики решительно не знали, кто бы мог заметить это воровство, и спросили у короля; но он уверил, что ничего не видел. Слух об этом дошел до королевы Констанции; в своем гневе она клянется памятью своего отца, что прикажет выколоть глаза у блюстителей, если они не возвратят того, что похищено из сокровища ее святого и праведного. Лишь только узнал о том король, это живое вместилище благочестия, он позвал к себе вора и сказал ему: «Друг Оггер, уходи отсюда, пока не съела тебя моя непостоянная Констанция. Того, что ты имеешь, достаточно будет тебе, чтобы достигнуть места рождения твоего. Да будет Господь с тобой!» Он даже дал ему денег на дорогу и, когда считал вора уже в безопасности, весело сказал приближенным: “Зачем вам так беспокоиться о подсвечнике? Господь отдал его своему нищему”».

Таково было кроткое и невинное настроение души первого короля Капетинга. Я говорю первого, потому что его отец, Гуго Капет, не доверял своему праву и никогда не носил короны; он ограничивался только тем, что имел на голове каппу (сарра, головной убор)^[416], подобно аббату св. Мартину Турскому. При сыне его, добром Роберте, прошла страшная эпоха 1000 г., и казалось, что Божественный гнев был обезоружен этим простосердечным человеком, в котором как бы воплотился Божий мир. Человечество ободрилось и надеялось еще просуществовать немного; оно увидело, подобно Эзекии, что Богу угодно было продлить его дни. Оно пробудилось от своей агонии, снова принялось за жизнь, начало трудиться и строить - прежде всего храмы Божии. «Около трех лет, после 1000 года,- говорит Глабер,- почти во всей вселенной, особенно в Италии и Галлии, базилики церквей возобновлялись, хотя большая часть их была еще довольно хороша и не нуждалась в переделке. А между тем христианские народы, казалось, соперничали в том, кто воздвигнет более великолепные соборы. Говорили, что мир встрепенулся и стряхнул с себя свою старость, чтобы облечься в белые одежды церквей»...

С таким религиозным настроением общества вполне гармонировала личность первых Капетингов; но они были дороги для массы и по своему простонародному происхождению. Капеты были в глазах своих современников плебеями саксонского происхождения. Предок их, Роберт Сильный (Robert le Fort) защитил страну от норманнов; Одо беспрестанно сражался с германскими императорами, которые поддерживали последних Каролингов; но преемники Одо до самого Людовика VI Толстого в XII столетии не имеют ничего воинственного. Правда, хроники не пропускают никогда случая заметить при вступлении на престол каждого из первых Капетингов, что они отличались воинственностью, но на деле эти короли поддерживали себя при помощи нормандцев и епископов, в особенности реймсских. Вероятно, епископы платили, а нормандцы сражались за них. Будучи в дружбе с духовенством, которому они должны были своим величием, Капетинги, без сомнения, по совету епископов, старались примкнуть к прошлому и посредством отдаленных связей с греческим миром соперничать с Каролингами древностью. Гуго Капет просил для своего сына руки константинопольской принцессы. Его внук Генрих I женился на дочери русского великого князя (Ярослава Мудрого), происходившей по женской линии от византийских императоров Македонского дома. А этот дом имел притязание восходить до Александра Великого и Филиппа, а через них и до Геркулеса. Король Франции назвал своего сына Филиппом, и это имя удерживалось до нашего времени между Капетами. Такие генеалогии еще более льстили романическому воображению Средних веков, которое по-своему объясняло действительное родство европейских народов с индогерманскими расами, производя франков от троян, саксонцев от македонян, воинов Александра Великого.

Возвышение этой династии было, таким образом, делом духовенства, которому Гуго Капет возвратил его многочисленные аббатства, также делом и герцога Нормандии, Ричарда Бесстрашного. Последний, с которым так дурно обращался в его детстве Людовик Заморский, неоднократно обманутый и его сыном Лотарем, имел основательные причины ненавидеть Каро- лингов. Гуго Капет был его воспитанником и его шурином...

Внук Гуго Капета, Генрих I, и его сын Филипп I в течение всего XI столетия оставались бездейственными и бессильными зрителями великих событий, которые в ту эпоху потрясали Европу. Они не принимали участия ни в нормандских походах в Неаполь и Англию, ни в европейском крестовом походе в Иерусалим, ни в борьбе пап с императорами; они спокойно позволили императору Генриху III установить свое верховное господство в Европе и отказались помочь графам Фландрии, Голландии, Брабанта и Лотарингии в великой войне Ни- дерланд против империи. Французское королевство было пока не что иное как надежда, один титул, одно право. Феодальная Франция, поглощенная в самой себе, до начала XII в., представляет одни стремления от центра. На это время историку не остается ничего, как оставить этот бессильный центр в стороне и следить за колоссальной борьбой империи и папства, за походами нормандцев в Сицилию и Англию под знаменами церкви и наконец отправиться вместе с Францией в Св. землю. Тогда только можно будет снова заговорить о Капе- тингах и увидеть, как церковь избрала их своим орудием на место малопокорных нормандцев, как она составила их судьбу и возвысила до того, что была вынуждена сама склониться перед ними.

Hist. de France. Par. 1835, т. II, с. 131-159.