Консервативная политико-правовая доктрина Ж. де Местра

«Все мы привязаны к престолу Всевышнего гибкими узами, которые удерживают нас, не порабощая»

Ж. де Местр

Жозеф-Мари де Местр (1753 - 1821) родился в семье савойского сенатора и французского графа, переселившегося из Лангедока в Шамбери (Савоя), бывшего в то время частью Сардинского королевства.

В 1774 г. он завершил обучение в Турине и вступил в родном Шамбери в массонскую ложу, в которой сочеталось массонство и католицизм. В массонской ложе он дошел до титула великого оратора. И позднее массонские увлечения де Местра создают двойственное впечатление о личности консерватора. Так, Сиоран, исследователь жизни и творчества де Местра, считает его великим провокатором, которые в силу своей безмерности порождает различные течения мысли. Местр - мыслитель парадокса, полемист, который никого не оставляет безучастным. Яркость, живость слова, решительные призывы к контрреволюции позволили Н. Бердяеву назвать Ж. де Местра «пламенным реакционером».

В 1774 г. он посвящается в мартинизм, а потом поддерживает отношения с Луи Клодом и Сен-Мартеном. Мартинизм серьезно отразился на таких идеях Местра как провиденциализм, обратимость наказания и др. В 1787 г. он стал сенатором в Савое. Французскую революцию, как и многие, он встретил восторженно. Но, вскоре он в ней разочаровался и встал на позиции ультрамонтанства и абсолютизма. После оккупации Савои французами он переезжает в Швейцарию, где живет очень бедно. В Лозанне он публикует в 1796 г. свое знаменитое произведение «Рассуждения о Франции».

В 1803 - 1817 гг. он был посланником Сардинского короля при дворе императора России Александра I. В России он пишет целый ряд своих работ: «О папе», «Опыты о принципе порождения политических учреждений и других человеческих установлений». В России, как то вполне аргументированно доказывают работы А.Ю. Минакова, де Местр оказывает серьезное влияние на политическую идеологию консерваторов. Под его влияние долгое время находился министр народного просвещения Разумовский, проводя в жизнь советы Местра об ограничении преподавания наук, усиления роли религиозного компонента в образовании и др. С подачи Местра в России чуть ли не дозволили легальный прозелитизм иезуитов^[75]. Известно, что Местр часто общался с императором Александром I. Безусловно, Местр повлиял на П.Я. Чаадаева, А.С. Хомякова, Ф.М. Достоевского, предвосхитил теорию культурно-исторических типов Н.Я. Данилевского.

После отъезда из России, считается, что Александр I принял такое решение в связи с массонскими симпатиями Местра и его активным стремлением учредить орден иезуитов в России, он работает в

Турине, где пишет свои последние работы «О галликанской церкви», «Петербургские вечера». Вне сомнений то, что под его влиянием была одержана победа католицизма над галликанством (движение за ограничение церковной, папской власти) во Франции и то, что силы политической реакции получили серьезную политическую программу. Работа «О папе» Местра предварила решение Ватиканского Собора 1869 г.

В своем консервативном манифесте «Рассуждения о Франции» Ж. де Местр видит во французской революции действие силы Провидения. Он не считает ее искусственной и делом лишь рук человеческих. В отличие от Э. Берка, который хотя и допускал отчасти божественное присутствие в революции, но считал ее результатом отпадения людей от Бога и воплощения в жизнь философии просветителей, Ж. де Местр практически полностью революцию подчиняет воли Бога. Так, Ж. де Местр отмечает: «Чем больше наблюдаешь за кажущимися самыми деятельными персонажами Революции, тем более находишь в них что-то пассивное и механическое. Никогда не лишне повторить, что отнюдь не люди ведут революцию, а что сама революция использует людей в своих собственных целях. Очень верно, когда говорят, что он свершается сама собой. Эти слова означают, что никогда доселе Божество не являет себя столь зримо в человеческих событиях. И если оно прибегает к самым презренным орудиям, то потому, что карает ради возрождения»^[76].

Наряду с неизбежностью революции как кары за грехи людей, Ж. де Местр революцию понимал как средство очищения, искупления за грехи. Именно в божественной каре за грехи Местр находит объяснение революции и ее ужасов. Люди заслужили кару и теперь кара Бога смывает с них грехи. Такая установка позволяет Местру найти решение для проблемы существования Бога в условиях сатанинской революции. Ему удается отыскать добро и справедливость там, где господствует безбожие и зло. Сам он отмечает: «Были народы, в буквальном смысле слова приговоренные к гибели, подобно преступным лицам, и мы знаем, почему. Если бы в предначертания Г оспода входило раскрытие его помыслов относительно французской революции, то мы бы прочли приговор о наказании Французов, как читаем постановление судебной палаты. - Но что более мы бы узнали? Разве это наказание не очевидно? Разве мы не увидели Францию обесчещенной более чем ста тысячами убийствами?»⁸⁴.

В ходе революции Ж. де Местр видел опасность в победе роялистов, поскольку тогда бы продолжилась бы гражданская война, а внешние враги, пользуясь роялистами, расчленили бы Францию. Поэтому, парадоксально, но Местр считал оправданным сохранение власти в руках якобинцев во время внешней войны ради спасения единства Франции: «По здравому размышлению увидится, что коль скоро революционное движение образовалось, Франция и Монархия могли быть спасены лишь благодаря якобинству... Эта же мысль, что все совершается на благо французской монархии, убеждает меня в невозможности любой роялистской революции до наступления мира; ибо восстановление Королевской власти мгновенно ослабило бы все пружины Г осударства»⁸⁵.

Революция должна была до остатка уничтожить старые грехи и общественные язвы, что потом французский строй возродился, очищенный от вредных примесей. По мнению мыслителя, революция во Франции готовит будущее восстановление церкви и абсолютной монархии. На месте старой, греховной Франции будет возрождаться новый строй: «Если Провидение что-либо стирает, то, несомненно, для того, чтобы написать что-то заново»⁸⁶.

На взгляд писателя, главное орудие Провидения и революции было направлено против христианской церкви. Слом и падение авторитета церкви как столпа монархического устройства напрямую привело к разрушению государства, развращению нравов, анархии. Во французской церкви он видит особый дух прозелитизма и полагает, что разрушение церкви началось именно с Франции, с нее же начнется очищение церкви и возрождение христианства. Заметно, что Ж. де Местр возлагает на французов мессианские задачи - очищение от скверны христианства и монархии, а потом и духовная революция во всей Европе. По словам родоначальника консерватизма: «Духовенство Франции отнюдь не должно себя успокаивать; имеется тысяча доводов полагать, что оно призвано исполнить великую миссию; и те самые предположения, которые помогли ему увидеть, почему они приняло страдания, позволяют ему также уяснить свою предназначенность для главного свершения. Одним словом, если не произойдет духовная революция в Европе, если религиозный дух не укрепится в этой части света, то социальная связь окажется расторгнутой... Французская революция является великой эпохой и что ее последствия, во всем их многообразии, будут ощущаться долго после времени ее взрыва и за пределами ее очага»^[77].

Для Ж. де Местра возрождение монархии должно начаться с утверждения нового, очищенного от грехов церкви и священнослужителей, христианства. Устойчивость государственных порядков он видит лишь в религиозном оправдании и обосновании. Говоря о сатанизме французской революции, которая отвергла церковь и веру и избрала разум в качестве культа, мыслитель утверждает религиозные основания любого учреждения: «Все вообразимые учреждения покоятся на религиозной идее или они преходящи. Они сильны и прочны в той мере, в какой обоготворены, если позволено так выразиться. Человеческий разум не только не способен заменить основы, которые именуют суевериями, - опять-таки не понимая, о чем идет речь; философия - вопреки распространенным суждениям - по существу есть сила разрушительная»^[78].

Для Местра в целом характерна не только неприязнь к разуму как средству познания, но и критика философии и науки как сил разрушительных для общества, веры и нравственности. В России Местр непосредственно влиял на деятельность министра народного просвещения Разумовского, предлагая целую серию мер, направленных против просвещения и развития науки. Местр упрекает науку в гордыни, уверенности в том, что разум может дать разумное объяснение действительности. Местр во многом определил тех антисциентистов, которые видели опасность в одном лишь научном осмыслении и переустройстве мира. Действительно, сама по себе наука оказалась способной привести к разрушениям, появлению новых средств уничтожения, истощению ресурсов и т.п.

В своей работе «Четыре неизданные главы о России» Ж. де Местр предлагает для России ряд реформ в сфере образования:

- не поощрять развитие науки в обществе;

- не разрешать общедоступное общественное обучение сообразно с интересами людей;

- требовать для профессий исключительно знаний, необходимых для данного рода деятельности;

- не поощрять распространение науки в низших слоях общества, чтобы не породить дух сомнения и гордыни^[79].

Опасность науки и просвещения он видел, в том под видом знания будет распространяться противорелигиозная философия просвещения, которая делает веру предметом научного сомнения. Соответственно, просвещения в духе отрицания веры приведет к отпадению от веры. Вообще философию Местр рассматривает как помесь протестантства и лжефилософии, которые пропагандируются тайными движениями и сектами, разрушая религиозное сознание верующих русских. Несмотря на определенную реакционность суждений Местра, надо отдать должное в том, что он справедливо обратил внимание на односторонность научного знания и предупредил об опасности увлечения наукой, когда возникает ничем не обоснованная уверенность в полноте и достоверности полученных знаний. Местр видит выход лишь в сочетании науки и религии, когда знание будет озаряться религиозной совестью и чувствами.

Ж. де Местр выступает решительным критиком республиканской государственности и сторонником абсолютизма. Его обвинения в адрес республики сводятся к следующим. Во-первых, история не знает единой и неделимой республики. За тысячу лет по его словам ни разу фортуна не выкинула кости великой республики.

Во-вторых, Местр предлагает различать представительную систему правления (сословно-представительные органы при монархе) от республики как власти всего народа. Представительное правление существовало всегда и вполне сочетается с монархией. Правления же большинства история не знает. Народное представительство, рисуемое либералами, он называет обманом. Никогда народ не будет сувереном, даже при периодической смене власти на выборах. Иронично он отмечает: «Если пятнадцать миллионов взрослых мужчин, предполагаемых при этом населении, были бы бессмертными, имели бы право на представительство и назначались бы неизменно по порядку, то каждому французу отправлять по очереди национальный суверенитет удалось бы раз в шестьдесят тысяч лет. Но поскольку в подобный срок людям остается только время от времени умирать, поскольку, вообще выбор может останавливаться на одних и тех же, и поскольку множество людей по природе и по здравомыслию всегда будут неспособными к национальному представительству, то воображение потрясает громадное количество суверенов, осужденных на то, чтобы умереть, не по- царствовав»^[80].

В-третьих, Ж. де Местр вполне соглашается с мыслью Руссо о том, что народные представители (депутаты) не могут представлять никакой народной воли, помимо своей собственной. Писатель указывает: «Представительная система прямо исключает отправление суверенитета, особенно во французском образце, где права народа ограничиваются назначением тех, кто назначает; где он не только не может предоставить особые полномочия своим представителям, но где закон озабочен разрывом всякой связи между ними и их соответствующими провинциями, предупреждая этих представителей о том, что они отнюдь не являются посланцами тех, кто их послал, но посланцами Нации»⁹¹.

В результате Ж. де Местр приходит к выводу, что при республике народа вообще отстранен от правления, даже больше чем при монархии, где он имел представительство через корпорации и сословия. Для Местра великая республика - плеоназм, квадратный круг, которого не существует.

Монархический строй для Ж. де Местра религиозно и исторически оправдан в отличие от республики. Главными достоинствами монархии он считает социально-классовую нейтральность монарха и справедливость монархической правления. В своей политике монарх как ставленник Бога, а не избравших его людей, может проводить независимую от классово-социальных интересов политику, обеспечивая социальный компромисс. Политическую стабильность монархии Ж. де Местр выразил в следующих словах: «Если на троне Франции будет законный суверен, ни один государь во вселенной не сможет и мечтать об овладении им, но когда трон пуст, то все королевский честолюбия могут страстно стремиться завладеть им и сталкиваться ради этого друг с другом. Впрочем, властью в силах овладеть всякий, если она валяется в пыли. При законном правительстве бесчисленные прожекты исключеныб; однако при ложной суверенности любой замысел - не химера; все страсти бушуют и у всех есть почва для надежд»⁹².

Но, сущность монархии для Местра в том, что она гарантирует социальную справедливость и охраняет ранг в обществе, не преследуя утопического равенства между людьми.

Говоря о монархии, Ж. де Местр подчеркивает: «Монархия есть правление, дающее наибольшие отличия наибольшему числу людей. Суверенность при этом образе правления обладает достаточным блеском, чтобы передать часть его, с необходимыми градациями, множеству действующих лиц, которых она в той или иной мере отличает». Напротив, республику Местр определяет как правление, которое дает наибольшие права наименьшему числу людей, называемых сувереном, которые более всех отнимает эти права у остальных, именуемых под-

93

данными»⁹³.

Таким образом, в республике власть оказывается в руках немногих, но при этом нарушается иерархия в обществе и все начинают претендовать на осуществление власти. Такой строй неминуемо сталкивается как с олигархией, так и политической анархией.

Особое место в размышлениях Ж. де Местра занимают суждения о конституции и законах. Родоначальник консерватизма отрицает произвольность конституционных, коренных законов. Для Местра законы и конституции - есть не произведение человеческого разума, а результат божественного замысла и стечения исторических обстоятельств. По его словам: «Никакая конституция не следует из обсуждения; права народов никогда не бывают писаными, или, по крайней мере, писаные учредительные акты или основные законы всегда суть лишь документы, объявляющие о предшествующих правах, о которых, можно сказать лишь то, что они существуют потому, что они суще-

94

ствуют».

Иными словами, Местр признает первенство за неписаным, обычным правом. Законодатель в писаных актах лишь фиксирует сложившиеся порядка, но не является его создателем. Право - действующие обычаи и традиции, время о время записываемые на бумаге. В духе исторической школы права он стоит за непроизвольное, естественно возникающее право, которые не волен изменить человеческий интеллект.

Ж. де Местр предрекает опасность правового романтизма и законодательного произвола, которые вместо порядка могут породить только нестабильность и конфликты. Обилие законов для него - следствие многочисленных нарушений: «Чем более пишется, тем более учреждение оказывается слабым... Законы являются лишь заявлениями о правах, а права являются лишь тогда, когда на них наступают; так что множество писаных конституционных законов свидетельствуют лишь о множестве потрясений и об опасности распада»⁹⁵.

Мыслитель законотворческий процесс уподобляет работе инстинкта, духовного прозрения по запечатлению сложившихся традиций. Законотворчество не может быть результатом только работы разума: «Эти законодатели никогда не являются теми, кого называю учеными мужами, что они ничего не пишут, что они действуют, опираясь более на инстинкт и на побуждение, чем на рассудок, что у них нет иного орудия действия, как только некая духовная сила, которая смиряет воли подобно ветру, гнущему траву»⁹⁶.

Ж. де Местр отрицает универсальность конституций, естественного права, обусловленных будто бы единой природой человека.

Для Местра нет общепригодного правового идеала и устройства. Правовой строй всегда индивидуален и культурно-исторически обусловлен, как и своеобразна национальная культура. По этому поводу известен афоризм Местра: «Конституция 1795 года, точно так же, как появившиеся ранее, создана для человека. Однако в мире отнюдь нет общечеловека. В своей жизни мне довелось видеть Французов, Итальянцев, Русских и т.д.; я знаю, благодаря Монтескье, что можно быть Персиянином; но касательно общечеловека я заявляю, что не встречал такового в жизни; если он и существует, то мне об этом неведомо... конституция, которая создана для всех наций, не годится ни для одной: это чистая абстракция, схоластическое произведение. При заданных населении, нравах, религии, географическом положении, политических отношениях, богатствах, добрых и дурных свойствах какой-то

W W W 07

определенной нации найти законы, ей подходящие»⁹⁷.

Ж. де Местр подверг язвительным нападкам законотворчество в революционной Франции, веру в конституцию и правовой реформизм. Право для Местра - детище непроизвольного общественного развития. Он насмехается над 15 тысячью законов, принятых за 6 революционных лет. Эти законы оказались искусственными продуктами разума, но при этом полностью мертворожденными и недействующими. Местр пишет: «Писаная конституция, подобная той, которая правит сегодня Французами, является лишь автоматом, который имеет одни лишь внешние формы жизни. Человек, предоставленный своим собственным силам, есть в лучшем случае изделие Вокансона; чтобы быть Прометеем, надо вознестись на небеса; ибо законодатель не может себе подчинять ни силой, ни рассудком»⁹⁸. Правление, основанное на разуме и искусственной конституции, может править силой и становится деспотизмом.

Наиболее оригинальной частью творчества Ж. де Местра являются размышления о грядущей контрреволюции. В отличие от других консервативно настроенных мыслителей, Ж. де Местр считал контрреволюция неизбежной и даже предположил ее ход. Как показала история, Ж. де Местр оказался прав и монархия во Франции была реставрирована. Мыслитель при этом не призывал к возврату к прежнему состоянию. Напротив, для Местра развитие все-таки необратимо, возврат возможен к традициям, пути традиционного для Франции развития.

Ж. де Местр в контрреволюции видит путь к восстановлению монархии, возрождении очищенной христианской веры, реанимации сословно-корпоративного строя, социальной справедливости и ранга, доброй чести и авторитета армии. Ж. де Местр не видит никаких опасностей в контрреволюции, считая, что она произойдет естественно, когда лучшие аристократические силы, включая армию, призовут короля. Народ примет монарха не просто безмолвно, но с восторженностью после долгих лет безумия, войн, анархии. Он не соглашается с тем, что контрреволюция вызовет новые конфликты и распри. В контрреволюции он видит не новую революцию, а безболезненное восстановление старых традиций: «восстановление монархии, называемое контрреволюцией, отнюдь не будет революцией противоположной, но явится противоположностью Революции»^[81].

Ж. де Местр в будущей монархии видит в качестве первостепенного реставрация ранга, социальной иерархии, которая основывается на справедливости. Он пишет: «Крайне разумным было то, что занятие первых мест было делом самым трудным для рядового гражданина. В государстве образуется слишком много движения и недостает субординации, если все могут претендовать на все. Порядок требует, чтобы должности в целом были распределены по рангам, как и сословия граждан, и чтобы способности, а иногда и обычная протекция снижали барьеры, разделяющие различные классы. Таким образом, получается соперничество без унижения и движение без разрушения; отличие, связанное с должностью, проистекает, как говорится, только из-за большего или меньшего труда для замещения такой должно- сти»^[82].

В конечном итоге, Местр не останавливается лишь на восстановлении монархии во Франции. Его идеалы лежат в сфере папской теократии, когда в Европе все народы будут объединены под католицизмом и властью Римского Папы. В XIX в. Местр ожидает обновления христианства в рамках новой теократии.

Обычно, одним из странных суждений Местра считают мысли о насилии и войне. Местр по сути дела войну и насилие признает неизбежными и естественными для человеческого общества, чуть ли не уподобляя людей животным, которые пожирают друг друга. В войне он усматривает средство очищения, подъема национальной культуры и творчества великих людей. Вот что он писал по этому поводу: «Есть, в конце концов, основание сомневаться, что это насильственное уничтожение вообще является великим злом, за которое его почитают: по крайнем мере это одно из тех зол, которые входя в порядок вещей, где все насильственно и противоестественно, и которые возмещаются. Прежде всего, когда человеческая душа утратила свою энергию из-за изнеженности, неверия и гангренозных пороков, сопутствующих излишествам цивилизации, эта душа способна быть вновь закалена только кровью»^[83].

Такая апология войны встретила волну критику со стороны читателей Местра за потакание бесчеловечности войны и насилия. Однако, Местр в насилии при всем его неизбежности видит не только зло, но и самопожертвование и искупление невинными грехов мира. Для Местра в насилии выражается христианская концепция искупительной жертвы, которая любовью очищает грехи. Консерватор отмечает: «Мир состоит только из насилия; но мы испорчены современной философией, которая заявляет, что все хорошо, в то время как все осквернено злом и - по справедливости - все плохо, ибо ничто не стоит на своем месте... очевидцы великих человеческих бедствий особенно склонны к этим печальным размышлениям. Но поостережемся утратить мужество: не существует наказания, которое не очищает; не существует беспорядка, который Вечная Любовь не обращает против злого начала» Эти рассуждения Местра о насилии нужно понимать в общей контексте оценки им революции не только как сатанизма, но и как средства очищения, искупительной жертвы народа за свои грехи.

Таким образом, Ж. де Местр вместе с Э. Берком заложили основы консервативной идеологии, выступив за сохранение христианства, монархического правления, сословно-корпоративного государства, реанимацию традиций и обычаев и подвергнув критике рационализм просвещения, республиканские учреждения, правовой романтизм и конституционализм. Значение Ж. де Местра не только в том, что его идеи повлияли на последующую мысль, но и в том, что он предсказал и описал ход контрреволюции.