Философское обоснование социализма

осуществляется русскими социалистами (как, впрочем, и западными утопистами) фактически в двух вариантах: социалистический идеал, опирающийся на определенные рационалистические философские положения, предстает либо как извечное требование «человеческой природы», либо как нечто неизбежно вытекающее из действия всеобщих законов развития мира, как требование «разума».

Что же касается первого варианта «философского социализма», то при такой его трактовке, характерной, впрочем, не только для 40-х годов, но и для последующих десятилетий, очень широко используется соответствующая аргументация Фурье (этим, в частности, и объясняется популярность его учения). Здесь намечается и тесный блок идей социализма с антропологическими положениями Фейербаха, теория которого и сама не была чужда, как мы говорили, социалистических тенденций.

Так, Огарев, постоянно стремившийся вывести идеал будущего общества из философии истории, вместе с тем утверждал в середине 40-х годов, что только на антропологии может основываться социалистическое учение. «Пока мы не раскусим антропологии, — считает он, — мы — слепцы в социальном мире... Да! только из понятия полноты des Fiirsichseins [для-себя-бытия], только из антропологии может развиться Fraternite [братство]» (134, т. 2,стр. 362; см. 345, стр. 73).

Апелляция к природе человека особенно характерна для петрашевцев. Отстаивая мысль о необходимости реформировать общественные науки при помощи естественнонаучных методов и данных, петрашевцы полагали: «Должно анализировать природу человека и по требованиям ее устроить ту средину, в которой она должна проявляться» (61, стр. 122). «Социализм, — утверждал Пет- рашевский, — не есть изобретение новейшего времени... он всегда был в природе человека и в ней пребудет до тех пор, пока человечество не лишится способности развиваться и усовершенствоваться» (182, стр. 423). Один из петрашевцев, H. С. Кашкин, говорил: человек «научился открывать в естественных науках законы природы; остается применить их к науке общественной. И когда он это сделает, человечество будет иметь закон счастия и совершенства...» (там же, стр. 660). Основная задача «действительного познания», по Кашкину, понять, определить природу человека, чтобы на основании этого познания определить и цель существования человечества, к которой оно должно стремиться (см. там же, стр. 656). Вообще типичным для петрашевцев было соединение теорий утопических социалистов с антропологической философией⁵⁷.

Антропология Фейербаха была одним из опорных камней социализма и у Герцена. П. В. Анненков, говоря о Герцене как о «горячем истолкователе» положений фейер- баховской теории, писал, что Герцен связывал «открытый ею переворот в области метафизических идей с политическим переворотом, который возвещали социалисты, в чем Г(ерцен] опять сходился с Белинским» (8, стр. 274). Действительно, в творчестве Герцена и Белинского можно выделить целый пласт идей, свидетельствующих об их попытках использовать в качестве одной из теоретических основ социализма антропологизм Фейербаха.

Были среди русских социалистов 40-х годов и такие, которые крайне настороженно, а то и просто отрицательно относились к Гегелю: проведенный ими с предельной последовательностью антропологизм оборачивался натурализмом, стремленИем к сближению истории с физиологией, что, естественно, приводило к столкновению с «метафизикой», каковой и казалась им гегелевская философия. Так, в статье «Общественные науки в России» В. H. Майков писал, осуждая «отчаянный синтез немцев», что «величайшие представители науки в Германии (и Гегель, конечно, в их числе. — А. В.) не удовлетворяют требованиям ученой деятельности, позволяя себе предаваться чистому мышлению, независимо от опыта, и тем самым не создают истинной науки» (107, т. 2, стр. 17).

Тем не менее именно учение Гегеля выступает у наиболее глубоких русских социалистов 40-х годов как важнейший источник их философии истории.

И тут мы можем выделить особую струю, своеобразное направление русской социалистической мысли, которое оказывается сходным с тем «философским социализмом», тенденции к которому и черты которого мы видели у Цеш- ковского, Гесса, Леру, Прудона и др. Кстати говоря, произведения этих мыслителей были в той или инqй степени известны русским социалистам.

Дальше нами будет показано, что уже на рубеже 30— 40-х годов «Пролегомена к историософии» Цешковского была прочитана некоторыми русскими, в том числе Герценом и Огаревым.

Определенной популярностью пользовался в России Леру, и.именно как мыслитель, стремившийся к философскому обоснованию социалистического идеала.

B 1841 г. в предисловии к своему переводу «Рассказов о временах меровингских» О. Тьерри Герцен, отмечая «общее увлечение молодой школы» французских историков «к теоретическим мудрованиям в истории», пишет: «Истинная, единая философия, философия-наука не дается еще французам, и эклектизм Кузеня — так же мало философия, как пространное опровержение его, написанное, может быть, сильнейшей спекулятивной головой, какая теперь есть налицо во Франции, Пьером Леру». B сноске Герцен указывает французское название работы Леру: «Опровержение эклектизма, в котором дается истинное определение философии...» и говорит: «Где нет философии как науки, там не может быть и твердой, последовательной философии истории, как бы ярки и блестящи ни были отдельные мнения, высказанные тем или другим» (45, т. 2, стр. 8)⁵⁸. Таким образом, хотя Герцен и не видит «твердой, последовательной философии истории» во Франции, однако именно Леру, по его мнению, — наиболее глубокий, спекулятивный мыслитель в этой стране.

B том же номере «Отечественных записок», где было напечатано только что цитировавшееся предисловие Герцена, в обозрении «Французская литература» давалась оценка работе Леру «О человечестве», в которой излагалось учение о необходимости для человека «слиться с человечеством», с тем «чтоб иметь возможность быть полезным ему и споспешествовать общему благу, из которого он впоследствии извлечет частицу и для себя»** (184, № 2, стр. 16). Автор обозрения замечал при этом: «Видно, что г. Леру практически понимает многие истины, но никак не может изложить их теоретически. Жаль также, что он решается рассуждать о Спинозе и Гегеле, не имея о них ни малейшего понятия» (там ike). Как видим, несмотря на упреки Леру, общая оценка, даваемая ему «Отечественными записками» («практически понимает многие истины»), все же достаточно высокая.

Внимание журнала к этому мыслителю не ослабевает и в последующие годы. B № 12 за 1842 г. в «Смеси» сообщалось: «Известный писатель Пьер Леру в своем сочинении «Плютократия» определяет число бедных во Франции до восьми миллионов...» (152, № 12, стр. 136). B «Письме XIII из-за границы» (Париж, 9 марта 1843 г.) Анненков писал о тсм, что «стихотворная часть» издаваемого Леру «Revue» заполнена «стихами ремесленников, и весьма пригожими» (9, стр. 92). Упоминал здесь Анненков и о том, что «желчный, энергический и талантливый Леру» отрицательно отозвался о мерах «римской» партии по преследованию «атеистической мысли» во Франции, в частности и «современных теорий германских философов» (см. там же, стр. 92, 91).

«Один из самых умных и благородных людей в Европе»— так назвал Леру T. H. Грановский (55, т. 2, стр.440) в письме к Белинскому (лето 1842 r.).

Сам Белинский осенью 1842 г. познакомился со статьей «Culte», опубликованной в «Encyclopedie nouvelle» Леру и Ж. Рейно (см. 16, т. XII, стр. 117). Одна из основных идей этой статьи (она была опубликована еще в 1837 г.)— как согласовать в будущем обществе гражданскую и религиозную свободу для каждого индивида с интересами общества в целом, как избежать противоречий между личной свободой и общественным равенством. По-видимому, прежде всего эта идея привлекла Белинского (см. 320, стр. 37— 39). B ноябре 1842 г. он пишет, что его идеалом является «религиозное знание и сознательная религия» (16, т. XII, стр. 114). B этом выражении можно усмотреть следы определенного воздействия на Белинского философско-религиозного социализма Леру (см. также стр. 122).

Небезынтересно отметить, что M. H. Катков, вернувшийся в начале 1843 г. из-за границы, жаловался в письме от 23 февраля В. А. Елагину: «В Петербурге меня чуть не съели за то, что я не вижу всего спасения человечества в романах Жоржа Занда и в статьях Пьера Леру и т. п.» (цит. по 298, стр. 29).

Определенное влияние идей Леру можно обнаружить и в некоторых статьях Панаева. B очерке «Тля» Панаев обратился с призывом к отечественным литераторам встать во главе общества и исполниться «любовью и религиозным убеждением»: «Да проникнутся сердца наши верованием в великий и мудрый закон прогресса. Золотой век, который слепое предание отыскивало в прошедшем, — впереди нас...» (138, стр. 297). Конец статьи «Французская литература» в № 3 «Отечественных записок» за 1843 r., автором которой, по мнению В. С. Нечаевой, был также Панаев, — это, собственно говоря, вариации на темы Леру: «Велик и премудр всемогущий и божественный Промысл... Он ведет нас по пути обновления и совершенствования к жизни лучшей и непрестанно указывает нам вперед туда, на край горизонта, где уже начинает ярко загораться заря...» (цит. по 320, стр. 44).

Одной из особенностей трактовки социалистической мысли Франции на страницах «Отечественных записок» этого времени было подчеркивание ее близости пантеизму, действительно характерному для некоторых французских социалистов.

Вот что, к примеру, говорилось в журнале в 1842 г. B № 4 за этот год К. Липперт писал о выходе 8-го тома «Encyclopedie nouvelle», издаваемой «известным энергическим Леру, бывшим сен-симонистом, вместе с Ре(й]но». O помещенной там статье Рейно «Зороастр», названной Лип- пертом «замечательной», приводится мнение одного французского журнала: «Мы советуем решаться на чтение этого тома не иначе как вооружившись достаточно против пантеизма, который в последнее время начинает подкапывать общество, и против утопических начал коммунистов, которые суть не что иное, как политическое приложение первого» (104, № 4, стр. 26) ⁵⁹.

Эта тирада очень любопытна: пантеизм сближается с коммунизмом, который рассматривается как «политическое приложение первого». Правда, приводятся слова из какого- то «французского журнала», но это дела не меняет.

Вместе с тем «Отечественные записки» (мы уже упоминали об этом) зачастую укоряли французских социалистов в игнорировании либо недооценке современной немецкой, прежде всего гегелевской, философии. Вот еще пример. B одной из статей 1841 г. «французы» (имелся в виду, собственно говоря, Лерминье) упрекались B том, что они «мало знакомы с немцами, и особенно с Гегелем, что они даже заглавия и оглавления книг читают кое-как, а о предметах великих судят с легкостию непростительною» (184, стр. 16) ⁶⁰.

B этой связи стоит обратить внимание на высказывания отечественных социалистов о Прудоне. Его сочинения уже в первой половине 40-х годов в ходу у русских. O «злобном характере Прудоновых брошюр» в феврале

1843 г. пишет в своем дневнике Герцен (45, т. 2, стр. 267). Причем, по Герцену, такой их характер вполне оправдывается «гнусностями» современного общественного состояния. Герцен не называет здесь этих «брошюр», но то, что он говорит во множественном числе, заставляет думать, что некоторые из них были ему известны⁶¹.

B декабре этого же года Герцен пишет: «Что за великое дело публичность! Именно как Proudhon говорит, — что работникам платят каждому отдельно, а не ценят новую силу, происходящую из совокупности их» (45, т. 2, стр. 320—321). Как можно заключить из этих слов, Герцен знаком в это время с идеями работы Прудона «Что такое собственность», ибо приводимая им мысль развивалась французским писателем в III главе этой книги.

Правда, тогда Герцен вряд ли еще читал эту работу. Лишь год спустя, в декабре 1844 r., он записывает в дневнике: «Наконец, я достал брошюру Прудона «О собственности». Прекрасное произведение, не токмо не ниже, но выше того, что говорили и писали о ней. Разумеется, для думавших об этих предметах, для страдавших над подобными социальными вопросами главный тезис его не нов; но развитие превосходно, метко, сильно, остро и проникнуто огнем. Он совершенно отрицает собственность и признает владение индивидуальное, и это не личный взгляд, а вывод логический и строгий, которым он развивает невозможность, преступность, нелепость права собственности и необходимость владения» (45, т. 2, стр. 391).

B феврале 1845 г. Герцен читает другое сочинение «того Прудона, который писал о собственности», —«Создание порядка в человечестве, или Принципы политической организации». «Книга эта... — пишет Герцен, — чрезвычайно замечательное явление». K этому Герцен добавляет, что «надобно, читая Прудона, как П. Леру и других французов философствующих, беспрерывно помнить, что у них есть свои странные мысли и приемы, des niaiseries [нелепости], иллогизмы и пр. Сквозь это надобно пробиться, надобно это принять за дурную привычку, которую мы терпим в талантливом человеке, и идти далее» (45, т. 2, стр. 408).

Герцен обращает особое ннимание как раз на философско-историческое обоснование Прудоном социализма: «Прудон решительно поднимается в спекулятивное мышление, он резко и смело отделался от рассудочных категорий, пре- красно выводит недостаток каузальности, субстанциальности и снимает их своими сериями, т. e. понятием, расчленяющимся на все свои моменты и снятым разумением как тотальность» (45, т. 2, стр. 409).

Соглашаясь с прудоновским доказательством «невозможности религии в грядущем», Герцен считает неверным мнение Прудона о том, что философия является «также прошедшим моментом». Он считает, что «явным образом несправедливо» определять философию лишь как «науку причины». Очевидное сомнение вызывает у Герцена и попытка Прудона поставить на место философии «метафизику, науку о сериальных отношениях», которая якобы «одна останется с частными науками. Да почему же это метафизика? Если он под философией разумеет исключительный идеализм, дело другое, но где же право, разве он в Спинозе и в Гегеле и в самом Канте (которого он изучал, кажется) не видел больше своего определения?» (45, т. 2, стр. 409).

Итак, Герцен хвалит Прудона за «спекулятивность», но упрекает в плохом понимании смысла философии. Иначе говоря, та «метафизика», которая была теоретическим базисом прудоновского социализма, не вполне удовлетворяла Г ерцена.

B конце 1843 г. Герцен получил возможность болеепод- робно познакомиться с немецким утопическим социализмом. Прочитав брошюру «Коммунисты в Швейцарии» (Цюрих, 1843), представлявшую собой доклад правительственной комиссии, составленный И. К. Блюнчли⁶², Герцен называет приведенные в нем отрывки из сочинений В. Вейтлинга красноречивыми и сильными. «Распространение коммунизма шло очень быстро между работниками швейцарскими и германскими, — отмечает Герцен. — Начала их известны. Eine vollkommene Gesellschaft hat keine Regierung, sondern eine Verwaltung [в совершенном обществе нет правительства, существует только управление] — организация работ, равенство in facto, война собственности etc., etc. Много одушевления, слова Вейтлинга иногда поднимаются до апостольской проповеди; прекрасно определяют они свое отношение к либералам. Есть нелепости (например, теория воровства), но есть зато резкая истина»

(45, т. 2, стр. 313—314).

Из брошюры Блюнчли Герцен мог составить некоторое представление и о «философском социализме» M. Гесса.

Там, в частности, цитировалось такое письмо парижского корреспондента Вейтлингу от 15 мая 1843 r.: «Гесс — последовательный младогегельянец чистейшей воды, а потому коммунист. Коммунизм ... строго необходимое следствие из гегелевской системы мышления... Гесс очень эффективно влияет на высокообразованных, но он говорит понятиями, следовательно, не наглядно, а потому недоступно для малообразованных. Так обстоит дело со всеми немецкими философами до сих пор. Он понимает это и подает надежды на исправление...» (цит. по 296, стр. 384) ⁶³.

He сбрасывая вовсе со счета возможного воздействия на русскую социалистическую мысль 40-х годов произведений западноевропейского «философского социализма», скажем еще раз, что к сближению идей Гегеля и социализма отечественных мыслителей толкало прежде всего ясное осознание ими — под определяющим воздействием потребностей освободительного движения — насущных задач общественной науки: дать социалистическому идеалу более глубокое, более фундаментальное обоснование, применить диалектику не только к прошлому, но и к будущему, к самой формирующейся действительности.

B своем творчестве 1841 —1845 гг. русские социалисты, прежде всего Герцен и Белинский, и реализовали это свое стремление к синтезу ранее далеких друг от друга направлений мысли. Чернышевский писал по этому поводу, что «единство понятий», отличавшее наиболее глубоких мыслителей России 40-х годов, «у нас только укреплялось, а не рождено было внешними влияниями. Деятели, стоявшие тогда во главе нашего умственного движения, конечно, ободрялись тем, что согласие с ними всех современных мыслителей Европы подтверждало справедливость их 'понятий; но эти люди уже fce зависели ни от каких посторонних авторитетов в своих понятиях... Тот прогресс B понятиях, который сгладил прежнюю разрозненность, совершился у нас самостоятельным образом. Тут в первый раз умственная жизнь нашего отечества произвела людей, которые шли наряду с мыслителями Европы, а не в свите их учеников, как бывало прежде» (194, т. III, стр. 224).

Мы уже говорили, что тенденция к объединению философии Гегеля и утопического социализма была присуща идейным исканиям В. С. Печерина. Точнее говоря, она у него лишь наметилась.

Что же касается 40-х годов, то здесь «союз» гегелевской философии с социализмом получает не только форму своеобразной, более или менее законченной концепции, но и публичное, литературное выражение, главным образом в произведениях Герцена и Белинского, а также отчасти у Бакунина и Огарева.

Обоснование социализма посредством диалектических идей Гегеля осуществляется каждым из них в оригинальной творческой манере; у каждого из них оно имеет свои особенности. Можно, однако, отметить и некоторые общие черты этого идейного поиска, схематически выделить несколько линий, по которым происходило сближение русскими мыслителями гегелевских и социалистических ндей.

3