Типичные категориальные ошибки Каузализм

Каузализм — абсолютизация причинности. Ошибки кауза- лизма обобщенно обозначаются формулой «от того, что не явля­ется причиной, к причине» (non causa pro causa).

Еще в раннем детстве человек проникается убеждением, что вопрос о причинности (почему?) — главный вопрос жизни.

Спрашивается, почему чаще других? Если человек сумел най­ти ответ на вопрос «почему?», т. е. если он отыскал причину яв - ления, то этим в значительной мере решил задачу нахождения средства использования (устранения) этого явления (хотя бывают и такие ситуации, когда поиск средств противопоставляется по­иску причин; в этом случае говорят: «кто ищет причины, а кто — средства»).

Одной из причин абсолютизации причинности является стремление людей во что бы то ни стало объяснить явления, най­ти причины. И там, где они этого сделать не могут, придумывают объяснения, выдумывают несуществующие причины вместо дей­ствительных. (Непонятное вызывает беспокойство, насторожен­ность, тревогу. Беспокойство — неприятное состояние, а чрез­мерная тревога просто губительна. Вот и стремятся уменьшить беспокойство-тревогу, в том числе тем, что непонятному приду­мывают объяснение, превращают в понятное.)

Стремление к универсальному причинному объяснению при­водит также к тому, ищут причины там, где их в принципе быть не может. В этом случае совершается перенос причинно­следственных представлений на другие категории и категориаль­ные отношения. Из этого вытекает расширительная трактовка принципа причинности как универсального, всё объясняющего принципа.

(Дурную традицию расширительного толкования причинно­сти освятил Аристотель своим учением о четырех причинах. Это учение сыграло злую шутку с последующими поколениями фи­лософов. Оно, с одной стороны, дало мощный импульс для клас­сифицирования, категориального анализа человеческих понятий, а, с другой, пустило мысль философов по ложному пути кауза- лизма.

«Совершенно очевидно, — писал он в «Метафизике», — что необ­ходимо приобрести знание о первых причинах: ведь мы говорим, что тогда знаем в каждом отдельном случае, когда полагаем, что нам из­вестна первая (т. е. ближайшая — ред.) причина. А о причинах говорит­ся в четырех значениях: одной такой причиной мы считаем сущность, или суть бытия вещи (ведь каждое «почему» сводится в конечном счете к определению вещи, а первое «почему» и есть причина и начало); дру­гой причиной мы считаем материю, или субстрат (hypokeimenon); третьей — то, откуда начало движения; четвертой — причину, противо­лежащую последней, а именно «то, ради чего», или благо (ибо благо есть цель всякого возникновения и движения).»¹ Или:

«Причиной называется [1] то содержимое вещи, из чего она возни­кает; например, медь — причина изваяния и серебро — причина чаши, а также их роды суть причины; [2] форма, или первообраз, а это есть оп­ределение сути бытия вещи, а также роды формы, или первообраза (...), и составные части определения; [3] то, откуда берет свое начало изме­нение или переход в состояние покоя; например, советчик есть причина, и отец — причина ребенка, и вообще производящее есть причина про­изводимого, и изменяющее — причина изменяющегося; [4] цель, т.

Что тут можно сказать? Очевидное смешение разных катего - риальных форм. Странно, почему Аристотель трактовал так рас­ширительно «почему»?! Ведь он прекрасно понимал, что наряду с «почему?» (вопросом о причине) существуют другие вопросы (для чего, ради чего, для какой цели, кто, что, как, какой, из чего состоит и т. д.), которые не являются вопросами о причине. Он же сам в других местах «Метафизики» связывает разные роды сущего (категории) с разными вопросами. Сущность — с вопро­сом «что?», качество — с вопросом «какой?» и т. д. Зачем ему понадобилось ставить знак равенства, например, между причин­ными вопросами «почему?», «отчего?» и целевыми вопросами «для чего?», «ради чего?», «для какой цели?»?! Может быть, от­крыв феномен категорий, он пытался с разных сторон осмыслить их взаимоотношения, их сходство и различие?! В «Категориях» и в некоторых книгах «Метафизики» он дал одну классификацию категорий, определив их как роды высказывания или роды суще­го, а в первой книге «Метафизики» и некоторых других ее местах дал другую классификацию категорий — как первых причин или начал.)

Ниже приводятся некоторые виды абсолютизации причинно­сти.

1. После этого, значит по причине этого (post hoc, ergo propter hoc). Временную связь путают с причинно-следственной.

Эта ошибка возникает в результате смешения причинной свя­зи с простой последовательностью во времени. Знаменитым ли­тературным символом формулы "после этого, значит по причине этого" является галльский петух-шантеклер, который был убеж­ден в том, что своим криком он вызывает восход солнца.

Многие из суеверий и суеверных ожиданий основаны на этом смешении причинной связи с временной.

Характерный пример. Перед началом нашествия Наполеона на Россию в 1811 году в районе Северного полушария пролетела яркая комета; над большей частью России небо было красное. За­тем началась война и многие люди сделали вывод о том, что ко­мета и была причиной войны.

А.И.Уемов пишет: «Существуют две основные точки зрения по этому вопросу (об использовании временного соотношения между причиной и действием — Л.Б.). Согласно одной из них, причина одновременна производимому ею действию. Согласно другой, причина предшествует действию. Отсюда, любое явле­ние одновременное данному могло рассматриваться как его при­чина или же, соответственно, причиной могло считаться любое явление, предшествующее данному. В первом случае причина определялась соответственно формуле «Cum hoc ergo propter hoc» (вместе с этим, значит, по причине этого). Во втором — соответ­ственно формуле «Post hoc, ergo propter hoc» (после этого, значит, по причине этого). Чаще всего применялась вторая формула, ото­бражающая господствующие представления о соотношении при­чины и действия. Например, идя на охоту, первобытный человек чертил на земле изображение животного, которое он хотел убить, и протыкал его копьем. Если охота была успешной, он был убеж­ден, что причиной этого был совершенный им обряд. А если ус­пеха не было? Тогда он, наверное, думал, что рисунок был пло­хим, и рисовал животное еще раз.

Понятно, что уже в древности возник скепсис по отношению к такого рода выводам. Об этом пишет известный римский ора­тор, политический деятель и философ Цицерон. Некий Диагор попросился на корабль. Его, по-видимому, не сразу, а после уго­воров взяли и что же? Началась сильная буря. Перепуганные пас­сажиры легко определили причину бури по приведенной выше формуле. Беда приключилась после, а значит, вследствие того, как они согласились взять Диагора на корабль. Диагор же весьма остроумно опровергнул их вывод. Он, показав им на множество других кораблей, терпящих то же бедствие, спросил, неужели они считают, что и на тех кораблях везут по Диагору?

В другой раз друг Диагора обратил его внимание на то, как много в храме табличек с изображениями и надписями, из кото­рых следует, что они были пожертвованы людьми, обещавшими богам их пожертвовать, вследствие чего они и спаслись во время бури. «Так-то оно так, — ответил Диагор, — только здесь нет изображений тех, которые также обещали пожертвования, но бу­ря их потопила» (Трактат «О природе богов». XXXVII).

Понятно, почему выводы согласно приведенным выше схе­мам в настоящее время рассматриваются как логические ошиб-

2. Рядом (вместе) с этим — значит по причине этого («Cum hoc ergo propter hoc»). Пространственную связь путают с причин­но-следственной. Вспомним басню «мы пахали». Нечестные лю­ди приписывают себе те или иные достижения лишь на том осно­вании, что они были рядом с авторами этих достижений. Или до­вольно-таки распространенная ошибка ложного обвинения людей в совершении преступлений только потому, что они случайно оказались на месте преступления.

3. Количество якобы переходит в качество (количественное изменение переходит в качественное). Здесь имеет место смеше­ние количественно-качественного отношения с причинно­следственным или временным. См. об этом подробнее параграф «Критика концепции перехода количества в качество» в разделе «Категориальная путаница, смешение категориальных форм».

4. Целое якобы порождает части. Отношение «целое— части» представляется как отношение «причина—действие (след­ствие).

5. Когда ищут причины у вещей, предметов, тел, в конечном счете, у мира в целом.

Вот что писал, например, Спиноза: «для каждой существую­щей вещи необходимо есть какая-либо определенная причина, по которой она существует» (Этика, сх. 2, т. 8, ч. I). Или: «в природе нет вещи, о которой нельзя было бы спросить, почему она суще­ствует» (Спиноза. Избр. произв. Т. 1, М., 1957. С. 102). На самом деле, вещи не имеют причины. Понятие причины применимо только к явлениям, т. е. причинно-следственная связь относится исключительно к сфере являющейся действительности и качество причины (следствия) могут иметь только явления, но никак не вещи, тела, предметы и т. п. Например, нельзя говорить: причина атома, бумаги, автомобиля, камня, ложки, электрона и т. д. На­против, можно и нужно говорить о причине распада ядра атома, горения бумаги, движения автомобиля, загрязнения ложки, анни­гиляции электрона. Причинами и их действиями, следствиями могут быть только явления, т. е. отношения вещей через их свой­ства, а не сами вещи. Именно воздействие одного на другое яв­ляется причиной третьего. Если нет воздействия, то нет и причи­ны.

Неприменимо понятие причины и к миру в целом. Говорят, например, о боге как первопричине или перводвигателе всего сущего (начиная с Платона и Аристотеля). Так и у Лейбница и

Вольфа существование бога выводится из признания наличия безусловной сущности или не сводимой ни к каким конечным причинам «причины всякого бытия».

У Канта есть интересное высказывание, которое обычно истолко­вывают как отрицание им объективного характера причинности. Между тем в этом высказывании имеется рациональное зерно. Он пишет: "Я очень хорошо понимаю... понятие причины как необходимо принадле­жащее к форме опыта, я понимаю его возможность как синтетического соединения восприятий в сознании вообще; возможности же вещи во­обще как причины — я совсем не понимаю, и это потому, что понятие причины есть условие, нисколько не принадлежащее вещам, а только опыту"^[728]. По Канту вещи являются нам в опыте. Вполне логично, что он отнес понятие причины не к самим вещам, а к опыту, т. е. к миру явле­ний. "Кант, — отмечает А. Гулыга, — возражая против космологиче­ского доказательства бытия божия (как все на свете, сам мир должен иметь причину, каковой и является бог), писал, что рассуждения о все­общей причинной зависимости приложимы к сфере чувственного опы­та, но нет оснований переносить их в сверхчувственный мир (где эта сущность должна находиться). Тем более нет оснований отрицать воз­можность бесконечного ряда случайных причин и следствий. Где дока­зательство того, что наш разум требует завершения этого ряда?"^[729] . Со­глашаясь с Кантом в том, что причинность нельзя относить к вещам са­мим по себе, а тем более к сверхчувственному миру и говорить о при­чине мира в целом, мы не можем, однако, принять его ограниченную трактовку мира явлений только как опыта, т. е. в плане отношения ве­щей к чувственно воспринимающему субъекту. Отсюда и причина но­сит у него по преимуществу субъективный характер (ведь опыт принад­лежит не к миру самому по себе, а к связи мира с субъектом).