«Слово есть самая вещь»

(173). A внутренняя форма? Наверное, самая суть вещи, во всяком случае, все в слове — тоже сами вещи. Что, каждое слово — самавещь? Да, конечно. Чем настойчивее мы будем в этой наивной вере, тем лучше.

Ho тогда скажи, что в мотыльке от червяка! B чары слова ведь теперь все равно никто не верит. И не внутренняя же форма, которая уже «не воспри­нимается». Нет. Ha надрывный вопрос, как в стреми­тельной работе современной мысли, которая обхо­дится без языка и слова, язык и слово все равно при­сутствуют как «опора» той самой бессловесной мысли, Потебня даеттолько ответ-загадку: мы не мо­жем отделаться от того детского и первобытного языка, в котором слово и есть вещь.

B указателе к изданию «Мысли и языка», кото- рымяпользуюсь,^[29] против «формы внутренней» сто­ите. 174идалее.Сос. 174начинается 10-язаключи- тельная глава, до которой мы сейчас дочитали; исто­рия ведьмочки, которая пропустила букву в заклинании и погибла от этого, — последняя фраза 9-й главы. Т. e., если верить составителям, только сейчас, в 10-й главе, и начнется разговор о внутрен­ней форме. 10-я глава называется «Поэзия. Проза. Сгущение мысли».

Читаем. «В слове мы различаем: внешнюю фор­му, то есть членораздельный звук, содержание, объ­ективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание» (175). Это мы уже слышали или даже сами говори­ли Потебне, когда он пробовал считать вообще все «общее», «объективное» (межиндивидуальное) зна­чение слова «внутренней формой», а мы его поправ­ляли, говоря что обычное, «узуальное» значение сло­ва к внутренней форме отношения не имеет. Теперь

Потебня это учел: кроме «внутренней формы», в сло­ве есть «содержание». Мы ему еще говорили: без содержания слово не обойдется, а без внутренней формы очень даже. «В поздние периоды языка появ­ляется много слов, в которых содержание непос­редственно примыкает к звуку» (176). Мы понимаем, что такое «окно» между занятиями, без всякого «ока». «Содержание непосредственно примыкает к звуку».

Фраза продолжается: «Сравнивши упомянутое состояние слов с таким, когда явственно различают­ся в них три момента, можем заметить, что в первом случае словам недостает образности» (там же). Hy и что? Конечно, мы тоже жалеем, что слова уже не кар­тинки, что мы едим уже ложками без рукодельных узоров. Ho едим же. Другое дело, что до добра такая жизнь нас не доведет. Ho тогда скажи, что современ­ный язык—вообще не язык. Флоренский так сказал: в чем нет Разума Соборного, вселенского Логоса, того как бы и вовсе нет.

Ho это было, пока внутренняя форма не забылась. Она забылась. Поэтому мы не можем назвать иначе, как забывчивостью самого Потебни, когда он объяв­ляет: «Язык во всем своем объеме и каждое отдель­ное слово соответствует искусству» (179). Мы добав­ляем, поправляем его: так было, так есть в краю поэ­зии. Так, если хотите, должно быть. Ho не есть.

Читаем дальше. «Внутренняя форма в самую ми­нуту своего рождения изменяет и звук и чувствен­ный образ. Изменение звука состоит [...] в устране­нии того страстного оттенка, нарушающего члено­раздельность, какой свойствен междометию» (180). Это Потебня уже в общем говорил. C мгновенным возвышением звукочувства, страстного жеста до мысли при «повторении», рефлексии его в «созна­нии» мы уже знакомы, но ведь это опять «первобыт­ный» язык, реконструкция. B языковой данности от того звукочувства что-нибудь осталось? Что именно?

Метания Потебни, стоит ему выйти из спасенно­го пространства детства, первобытного человека и поэзии, шатания от полюса к полюсу, от слова к вещи, от языка к чистой мысли продолжаются. «Внутренняя форма слова, произнесенного говоря­щим, дает направление мысли слушающего» (180). Как «взрезывание» — внутренняя форма слова «волк», родственного «волочить» и лат. sulcus «бо­розда» — «дает направление» моей мысли, когда я слышу это слово? Скорее наоборот, знание, какой бывает волк—рвущий, волокущий,—помогает мне увидеть, что его внутренняя форма, этимология именно такая! Потебня, словно слышанаше несогла­сие с ним, поправляется: «[...] но она только возбуж­дает (слушающего) [...] даеттолько способ развития в нем значений, не назначая пределов его понима­нию» (там же). Даже в этом мы не готовы уступить Потебне. Раз внутренняя форма «не воспринимает­ся», то ничего ровным счетом она не «возбуждает». Уступает Потебня: «Слово одинаково принадлежит и говорящему и слушающему, а потому значение его состоит не в том, что оно имеет определенный смысл для говорящего, а в том, что оно способно иметь смысл вообще» (там же)!

«Значение» не в определенном смысле, а в спо­собности иметь смысл. Мы называем эту способ­ность значимостью, которая у вещи и слова по суще­ству одна. Так что же, внутренняя форма — это зна­чимость? He образ, а внедренность слова в человеческое существо, которое может осущест­виться только в мире, поэтому всё что в мире для него значимо так же, как оно само?

Тогда с образом, символом, мифом в том смысле, как их понимает эстетика и этнография — как про­шлые вещи, — можно расстаться. Значение слова не во внутренней форме, а в том, что оно вообще спо­собно — чем угодно в себе, звуком, жестом, тоном, пустым местом (молчанием, паузой вместо слова) — иметь смысл. — Согласись тогда, что внутренняя форма в смысле образа в образе, ока в окне,—только орнамент. Потебня не может никак согласиться, как вы не могли согласиться, что внутренняя форма — это просто единство. Ведь в ней «чувство», единст­венная ниточка, связывающая по Потебне язык с жизнью, а то слово выродится в условный знак. Он пытается отстоять внутреннюю форму ну хотя бы как пособие для мысли: «Слово [...] служит средст­вом к ее созданию; внутренняя форма [...] имеет зна­чение только потому, что видоизменяет и совершен­ствует те агрегаты восприятий, которые застает в душе» (183). И почти отчаяние в словах: «Чтобы не сделать искусство явлением не необходимым или во­все лишним в человеческой жизни, следует допус­тить, что и оно, подобно слову, есть не столько выра­жение, сколько средство создания мысли; что цель его, как и слова, — произвести известное субъектив­ное настроение как в самом производителе, так и в понимающем» (там же). Цель искусства—«произве­сти известное субъективное настроение». Почему субъективное? Скажем, «Марсельеза» производила объективное. У Платона и Аристотеля (в «Полити­ке») музыка определяет настроение в государстве. У Гумбольдта, у которого Потебня берет это слово, «настроение» отвечает, пожалуй, самому«объектив- ному», что может быть. «Пусть только поэт, — цити­рует Потебня Гумбольдта (187), — заставит нас со­средоточиться в одном пункте, забыв себяради изве­стного предмета, — и вот, каков бы ни был этот предмет, перед нами — мир. Тогда все наше сущест­во обнаружит творческую деятельность, и все, что оно ни произведет в этом настроении,^[30] должно со­ответствовать ему самому и иметь то же единство и цельность. Ho именно эти два понятия мы соединяем в слове мир» (187). To есть настроение то же самое что мир, мир самое «объективное» что только вооб­ще может быть.