Поражение природы

Катастрофа поразила вселенную, природу, тела, отношения лю­дей, и даже их речь, и само время. Чтобы дать о ней представление, в первой части «1984» Оруэлл прибегает к романным приемам. Со­циологический и философский анализ происходящего идет позже: сперва нужно погрузить читателя в очевидность бедствия.

C высоты Министерства Правды, пирамиды из сияющего бело­го бетона, Уинстон смотрит на Лондон, представляющий собой ужасающую картину: «Всегда тянулись вдаль эти вереницы обвет­шалых домов девятнадцатого века, подпертых бревнами, с зала­танными картоном окнами, лоскутными крышами, пьяными стен­ками палисадников? И эти прогалины от бомбежек, где вилась але­бастровая пыль и кипрей карабкался по грудам обломков; и большие пустыри, где бомбы расчистили место для целой грибной семьи убогих дощатых хибарок, похожих на курятники?»

Кто бывал на Востоке Европы, посетил Дрезден или Лейпциг, города Польши, русскую провинцию, не удивится этому описа­нию. И главное тут не бедность, ведь на земле существуют места и победнее, хоть их и не поразило такое проклятие, главное — это запустение и в еще большей степени всеобщее бессилие возвести что-то новое и пригодное для жилья. Помимо устрашающих зда­ний типа Министерства Правды, больше ничто не останавливает взгляда, все остальное — лишь доживающий свой век город про­шлого века. Оруэлл первым понял разрушительную суть утопии, стоящей у кормила власти. Замятину представлялись города из стекла^[83]. По Оруэллу действительность выставляет напоказ гряз-

ные облезшие города, в которых недоедающие люди в убогих баш­маках влачат существование в домах XIX века без удобств и про­пахших капустой. He только город, вся природа поражена недугом. He так ярко светит солнце, воздух испорчен тяжелым духом, исхо­дящим от городов. Деревья не так зелены, а цветы чахлые.

Люди разучились делать добротные вещи и удобно жить в этом обветшавшем мире. Джин «Победа» отдает тошнотворным масля­нистым запахом. Ero глотают, как лекарство. «Сколько он себя по­мнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой, комнаты — нетоплеными, поезда в метро — переполненными, дома — обвет­шалыми, хлеб — темным, кофе — гнусным, чай — редкостью, си­гареты — считанными: ничего дешевого и в достатке, кроме син­тетического джина». Всего не хватает, даже предметов первой не­обходимости: то бритвенные лезвия исчезнут, то пуговицы, TO шерсть, то шнурки. Уинстон смотрит на поднос с обедом: «жестя­ную миску с розовато-серым жарким, куском хлеба, кубиком сыра, кружкой черного кофе «Победа» и одной таблеткой сахарина». B столовой «гнутые ложки, щербатые подносы, грубые белые кружки; все поверхности сальные, в каждой трещине грязь; и кис­ловатый смешанный запах джина, скверного кофе, подливки с ме­дью и заношенной одежды.

Прежде всего люди страдают физически. Уинстон ходит с ва­рикозной язвой над щиколоткой, которая никак не заживает. Кожа его огрубела от плохого мыла, от тупых бритвенных лезвий, холод­ной воды, жесткости и неприветливости, прямо-таки разлитых в атмосфере. Женщины в большинстве своем некрасивы, изможде­ны борьбой за выживание, унижены. Их тела тверды и неподатли­вы. У пролов царит гнусный разврат, партийцам рекомендовано воздержание. Женщинам нет места в общественном укладе, где хозяйничают угрюмость, неучтивость и раздражение. Ho есть кое- что пострашнее дебильных мужчин и никому не нужных женщин: это те, кто посвятил свою жизнь партии. Ha картинках, распрост­раняемых по велению партии, высокие мускулистые белокурые юноши и пышногрудые загорелые, полные жизненной силы и без­заботности девы, а вокруг Уинстона лишь безобразные, уродли­вые, низкорослые и темноволосые людишки. «Любопытно, как размножился в министерствах жукоподобный тип: приземистые коротконогие, очень рано полнеющие мужчины с суетливыми дви­жениями, толстыми непроницаемыми лицами и маленькими глаза­ми. Этот тип как-то особенно процветал под партийной властью». Это было подмечено не одним Орузллом. Солженицын в «Августе четырнадцатого» написал великолепный пассаж о русском лице, распространенном прежде: спокойном, широком, с окладистой бо­родой и доброжелательными глазами, и сравнил его с новым ти­пом лица советского гражданина, преображенного угодничеством, страхом, злобой^[84]. B коммунистическом мире коммуниста узнают по лицу. Человеческий облик претерпевает заметную мутацию. B отношения между людьми закрались недоверие и неприязнь. Дети злые. Bo взгляде мальчугана Уинстон видит «расчетливую жестокость, явное желание ударить или пнуть Уинстона, и он знал, что скоро это будет ему по силам, осталось только чуть-чуть под­расти». Ho Уинстон и сам в детстве был жадным и свирепым, сло­вом, порядочным поросенком.

Выброшенные за борт истории люди становятся увечными. Их память не поставляет им картин прошлого, все выцвело и обесцве­тилось. Когда не за что ухватиться вокруг, очертания частной жиз­ни тоже размываются. Изменились названия. To, что прежде зва­лось Англией, теперь зовется Взлетной полосой 1. Партийный ло­зунг гласит: «Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее. Тот, кто контролирует настоящее, контролирует про­шлое». Прошлое поглощено настоящим, и, поскольку есть только оно, его можно сравнить лишь с тем лженастоящим, которое пред­ставляют в качестве прошлого. По прошествии двадцати лет уже нельзя сказать: «Лучше ли жилось до революции?». Случайные свидетели старого мира не способны сравнить одну эпоху с другой. Они помнят множество бесполезных фактов, но то, что важно, — вне их кругозора. Они подобны муравью, который видит мелкое и не видит большого.

Недоступное прошлое, будущее, похожее на настоящее: ведь это нелегко ощутить. Да позволят мне сделать здесь одно замеча­ние. B конце 1979 года я был в Польше. Когда приезжаешь в Вар­шаву из СССР, польская столица кажется раем, царством изобилия и свободы, едва отличным от Парижа. Ho когда приезжаешь из Па­рижа, Варшава почти неотличима от Москвы. Однако, говорил я себе, чувство угиетенности и страха, которое наваливается на тебя в Москве, можно отнести на счет неких обстоятельств: в Москве нет или почти нет интеллектуальной жизни, как нет жизни духов­ной, общественной, семейной. И всего этого вдоволь в Варшаве. И все же общая для них глубинная тональность была той же. Ме­ня осенило, что это напрямую связано с понятием времени. Ho не с прошлым, как считает Оруэлл: прошлое — настоящее более-ме­нее присутствует в СССР. Подлинное прошлое живет в памяти по­ляков и бдительно охраняется от любых посягательств. Речь идет

0 связи с будущим, точнее, с непосредственным, близким буду­щим. B нормальном мире время приносит с собой и хорошее и плохое. Приносит старость и дряхление, но и опыт, и отдохнове­ние. Надобно вообразить мир, в котором время приносит лишь плохое: опустошение, усталость, а новое, неожиданное, доброе не приходят никогда. Мир, в котором время является энтропией чис­той воды, повторением худшего, только в более мерзком варианте, медленной, но неотвратимой деградацией. И потому работа, от ко­торой обычно ждешь поступления чего-то нового, свежего, B этом мире изнуряюща, хотя работают немного. Этот мир стерилен, бес­полезен и зачастую смешон. Уинстону знакомы крайняя усталость, сверхурочная работа, но все это ради подготовки к «двухминутке ненависти» или переписывания архивных материалов в связи с по­следними директивами Старшего Брата.

Еще одно увечье, наносимое человеку в этом мире, — покале­ченный язык. Это также связано с желанием отделить человека от времени. Этот момент настолько важен и сам по себе и в творчест­ве Оруэлла, что заслуживает специального исследования^[85]. До то­го, как написать «1984», Оруэлл много размышлял над судьбой языка в современном мире, заполненном идеологией, и посвятил этому исследование «Политики и английский язык» (1946). B ро­мане этой теме посвящена отдельная часть — приложение.

Оруэлл понял, какая связь существует между новоязам (кото­рый сегодня повсеместно зовется казенным языком) и политичес­ким строем. Коллега Уинстона Сайн, корпящий над словарем но­вояза, в приступе мистического энтузиазма вскрикивает: «Револю­ция завершится тогда, когда язык станет совершенным. Новояз — это ангсоц, ангсоц — это новояз».

Новояз —- это, прежде всего особая интонация особая дикция. Он существует прежде всего как некое звучание, а уж потом как послание одного человека другому. Уинстон наблюдает за бормо­танием человека «без глаз», и, еще не понимая, о чем тот говорит, уже знает, что это чистый ангсоц: говоривший выражает не то, что заложено у него в мозгу, а просто издает звуки. Гортань его произ­водит нечто похожее на утиный кряк. Говорит не сам человек, а будто бы заложенный в него механизм. Первым бунтарским жес­том Уинстона до того, как он начертал на белой странице своего дневника первые слова, было прервать внутренний «монолог», по­добно некоему паразиту, захвативший все его ментальное прост­ранство.

У новояза есть грамматика. Лексика подразделяется на три ка­тегории. Словарь A включает в себя слова, необходимые в повсед­невной жизни. Их гораздо меньше, чем в старом языке. Зато их значение точнее, строже, все неясности и оттенки смысла вычище­ны. Слова этой категории выражают лишь одно четкое понятие и не имеют отклонений в смысловом отношении. Словарь B состоит из слов, служащих для ангсоца. Слова этой категории наполнены политическим смыслом, они служат для выражения энтузиазма. Употреблять их —- значит выражать свои верноподданнические чувства по отношению к ангсоцу. Ни одно слово не является идео­логически нейтральным. Если существуют еще порой омонимы, то синонимы изгнаны окончательно. Слова послушны неким зако­нам, получаются в результате прибавления суффиксов или пре­фиксов, а части речи (глагол, существительное, прилагательное...) почти не изменяются. Чаще всего они слагаются (новояз, ангсоц, двоемыслие, и т.д.) так, что теряют побочные нравственные значе­ния, связывавшие их со староязом и старым миром. Они все похо­жи, а их употребление требует отрывистой и монотониой дикции. Они позволяют члену партии высказать правильное суждение «ав­томатически, как выпускает очередь пулемет». Вмешательство ума при правильном пользовании словарем B не требуется: он форми­руется непосредственно в гортани. Это и зовется речекряком. Сло­варь C служит научным и техническим работникам. Необходимый для функционирования и сохранения системы, он относится, как черный рынок и удовольствия, к сфере компромиссов. И потому O нем была проявлена некая забота. Различные научные и техничес­кие словари разделены, каждый зарезервирован для тех, кто спе­циализируется в данной области. Слов, общих для всех областей и отраслей науки и техники, нет. Самого слова «наука» не существу­ет. Ангсоц покрывает все его значения.

Bce три словаря чрезвычайно бедны, но работа по их дальней­шему обеднению не прекращается. «Сокращение словаря рассма­тривалось как самоцель, и все слова, без которых можно обойтись, подлежали изъятию».

Какова цель новояза? Она двойственна. C одной стороны, он построен так, чтобы «точно, а зачастую и весьма тонко выразить любое дозволенное значение, нужное члену партии». Это язык власти, на котором она отдает приказы, и в то же время язык по­слушания, ибо говорить на нем — подчиняться власти. C другой стороны, и это его главная функция, он делает невозможными лю­бые иные течения мысли. Целые лексические пласты, группы по­нятий были исключены из языка. И к ним нельзя вернуться HH C помощью слов старого языка, забытых и запрещенных, ни с помо­щью слов новояза, призванных уничтожать любую мысль, не со­гласующуюся с линией партии. И хотя основной блок новояза про­исходит от старояза, между ними непреодолимый барьер. «Пере­вести текст со старояза на новояз было невозможно, если только он не описывал какой-либо технический процесс или простейшее бытовое действие или не был в оригинале идейно выдержанным (выражаясь на новоязе — благомысленным). Практически это оз­начало, что ни одна книга, написанная до 1960 года, не может быть переведена целиком. Дореволюционную литературу можно было подвергнуть только идеологическому переводу, то есть с заменой не только языка, но и смысла».

Эта несовместимость между двумя языками объясняется тем, что старояз соотносится с реальным миром, а новояз — с дейст­вительностью, навязанной идеологией. Поскольку этой действи­тельности не существует, новояз — совершенно фальшивый язык, но доказать это невозможно. He встречая препятствий в действительности или отторжения у людей, новояз неудержимо распространяется. Развитие его происходит по методу чистой де­дукции, и потому словарь его точен, беден и однозначен. B пус­тоте, которую он заполняет, он производит много шума, тогда как словарь его истощается и скудеет. Словарь старояза вычищен властной рукой, а сохранившиеся элементы подлежат скорейше­му истреблению

Новояз, язык партии, призван обслуживать простые операции и мысли и развивается аксиоматически. Язык обескровлен. Слова лишены плоти. Меж ними нег сродства. Немыслима ни поэзия, ни какая-либо маломальская метафора. Казенный язык —- звучное вы­ражение безликими глотками не доступной познанию мысли. Язык похож на утиный кряк, шумную тишину, лишенное смысла бормотание.

Что же остается людям? Страх, ненависть, страдание, да и те лишенные человеческого достоинства. Отсутствие глубины в пе­чали. Приземленное страдание. Кое-что все же осталось: расти­тельное существование, регулируемое голодом и желанием. Ho го­лод утоляется с помощью скверной пищи. A желание —- предмет гонения в рамках оголтелой кампании по искоренению секса. Цель партии — лишить половой акт какого-либо удовольствия. И вра­гом ее является не столько любовь, ставшая невозможной, подоб­но любому другому виду высшей деятельности человека, сколько эротика. Торговля секс-услугами рассматривается как нечто отвра­тительное. «Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя, то хотя бы извратить и запачкать». Для пролов име­лись проститутки. Для членов партии — антиполовой союз и тре­нинг во фригидности. Кэтрин, жена Уинстона, стоило только при­коснуться к ней, вздрагивала и цепенела. Занимая незначительный пост, Уинстон мог без особого риска посещать проституток, но при условин, что не испытывал от этого удовольствия. Разврагг позволен, получение удовольствия — нет.

Возможно ли организовать жизнь в Океании из некоего объеди­няющего все стороны центра? Повторим, чего там лишены люди: красоты природы, сносного жилья, качественной еды в достатке, дружбы, любви, личной жизни, вежливости, памяти, опыта про­шлых поколений, родного языка, привязанностей, удовольствий. Там все делается для того, чтобы оторвать человека от земли и от его естества. Если попытаться назвать это одним словом, то, пожа­луй, это радикальный спиритуализм, или радикальный идеализм, согласно философской аксиоме О’Брайена. Ни то ни другое не от­вечает человеческим чаяниям: то, что уцелело в человеке, ищет выхода, применения, воплощения. Даже в партии закрывают глаза на стремление к удовольствию. Будет ли принуждением по отно­шению к мысли Оруэлла, если, последовав за ним и продолжив его размышления, назвать это непосредственной властью дьявола? Обязательная для всех жителей Океании мистика и впрямь не че­ловеческой, а ангельской, то бишь дьявольской природы. И пото­му-то новояз стремится к совершенству, моделируя себя на основе операций чистой мысли, наиболее близкой к понятиям. Потому-то изгнано все то, что доставляет удовольствие телу. Потому-то поте­ряло свой смысл понятие личного интереса: партию не заботят ни интересы подданных, ни свои собственные. Самой близкой к этой мистике является мистика чистой любви. Ho поскольку под непо­средственной властью дьявола все претерпевает полное извраще­ние, так же как язык превращается сперва в ложь, затем в абсурд, а потом в кряканье, так же и чистая любовь оборачивается мисти­кой чистой ненависти. И та и другая не стремятся к какой-либо вы­годе, не преследуют никаких интересов. Срывая маску с толсто­вского князя — Антихриста, Соловьев прозрел то же самое.

To, что было предчувствием и умозрением у Соловьева, у Ору­элла превращается в ужас и террор, поскольку он знает: где-то на земле это уже начало воплощаться в жизнь.