Глава V Теология О’Брайена

Уинстон был на пороге открытия для себя «главного секрета», содержащегося в «Книге» Голдстейна. До сих пор он не узнал ни­чего нового: «прочитанное привело его знания в систему». Он предвкушал разгадку «главной тайны».

О’Брайен, от которого он получил книгу, предал его. О’Брайен ему внушает мысль, что он всегда знал об этом предательстве, он соглашается с ним и задним числом утверждает, что так оно и бы­ло. О’Брайену необходимо, чтобы отчаяние уничтожило след бы­лой надежды.

Уинстон оказывается в застенках Министерства Любви. Ору­элл описывает их в соответствии с тем, что ему было известно о Лубянке: как и там, тут невозможно догадаться, где ты, который час, ночь или день на дворе. B «Слепящей тьме» Кёстлер описал атмосферу тюрем ГПУ в эпоху чисток. Он же сделал предполо­жение, что психологического давления, логического тренинга, толкающего коммуниста уцепиться за партию в тот момент, ког­да она гноит его, достаточно, чтобы он капитулировал. Оруэлл еще ближе подошел к сути происходящего в застенках. Недоста­точно бесконечных допросов и подспудной связи, возникающей между узником и истязателем. Нужны пытки. Они разрешены и в примитивной форме: удар кулаком, дубинка, и в изощренной: электричество, уколы. Причем каждый раз человеку отпускается доза пыток, слегка превышающая то, что, как ему кажется, он способен вынести. «Если бы я мог спасти Джулию, удвоив свои мучения, согласился бы я на это? Да, согласился бы», — решает Уинстон до первого полученного им удара. Ho, получив его, он поиимает, что физическая боль сильнее любого решения: «Ни за что, ни за что на свете ты не захочешь, чтобы усилилась боль. От боли хочешь только одного: чтобы она кончилась. Нет ниче­го хуже в жизни, чем физическая боль. Перед лицом боли нет героев».

B подвалах он встречается с некоторыми своими коллегами: поэтом Амплфортом, которому было поручено переписать поэму Киплинга и который оставил слово «молитва» в конце строки, по­скольку не мог найти рифмы; Парсонсом, его нелепым соседом по лестничной площадке, с энтузиазмом одобряющим свой арест: «Конечно, я виноват! Неужели же партия арестует невиноватого, как, по-вашему?»

«Признание было формальностью, но пытки — настоящими». Уинстона избивают часами, до потери сознания, затем дают прий­ти в себя и снова бьют. Допрос не прекращается, его держат под ярким светом, подстраивают ему ловушки, переиначивают все, что он говорит, убеждают его, что он лжет и противоречит сам себе: «...делалось это лишь для того, чтобы унизить его и лишить спо­собности спорить и рассуждать». Признание — не главное для ис­тязателей, а всего лишь некий шаг, благоприятный симптом, поз­воляющий судить о прогрессе, сделанном следствием. От Уинсто­на «остались только рот и рука, говоривший и подписывавшая все, что требовалось. Лишь одно его занимало: уяснить, какого призна­ния от него хотят».

Когда мучители сочли, что узник созрел, его передают О’Брай­ену. Далее следуют сеансы перевоспитания в духе двоемыслия. C помощью пыточной машины О’Брайен переделывает Уинстона, применяя павловские методы для выработки условного рефлекса. При этом речь ведется об его «излечении», о конце его «умствен­ного расстройства», выпрямлении памяти. О’Брайен заставляет Уинстона признать, что Океания находилась и продолжает нахо­диться в состоянии войны с Остазией, что дважды два порой пять, порой три, а порой и то и другое одновременно.

О’Брайен ссылается на инквизицию: та расправлялась со свои­ми врагами, нераскаявшимися и не желавшими отказаться от сво­их убеждений или верований. Вся слава при этом доставалась жертве, а позор падал на голову палачей. Приводит он в пример и русских коммунистов, которые разрушали человеческое достоин­ство своих жертв: «Арестованных изматывали пытками и одиноче­ством и превращали в жалких, раболепных людишек, которые при­знавались во всем, что им вкладывали в уста, обливали себя гря­зью, сваливали вину друг на друга, хныкали и просили пощады». Ho и большевики ушли недалеко, ведь у обреченных оставалась память.

О’Брайен — приверженец совершенной формы коммунизма — гиперкоммунизма. «Будущее о вас никогда не услышит. Bac выдер­нут из потока истории. Мы превратим вас в газ и выпустим в стра­тосферу. От вас ничего не останется: ни имени в списках, ни памя­ти в разуме живых людей. Bac сотрут и в прошлом и в будущем. Будет так, как если бы вы никогда не жили на свете». Уинстона убьют, но только тогда, когда ои перестанет сопротивляться, когда сдастся и душой и телом. О’Брайен пытается обратить его в дру­гую веру, завладеть его душой, переделать ее. «В вашем восста­новлении три этапа. Учеба, понимание и приятие», — говорит он. Он не довольствуется публичной комедией обращения, спектак­лем с привлечением иностранных журналистов, как это делали большевики в 30-е годы. Он идет дальше гулаговской практики, предвосхищая «Северные школы» Китая. B отличие от ГУЛАГа, где осужденного превращали в отходы, где устроили свалку исто­рии, на которую оступившихся выкидывали подыхать, китайские лагеря были местом кропотливой работы, где «обучающийся» дол­жен был учиться, понимать, принимать, меняться внутренне. Ки­тайские методы почти не отличаются от методов О’Брайена, хотя там иной декор, не такой, как на Лубянке, да и нет научного арсе­нала для пыток, со шкалой и инъекциями — изобретения какого- то садиста. Тут Оруэлл вновь экстраполирует и доводит знакомый ему принцип до некоего логического конца, до которого еще дале­ко было его современникам.

Bo время перевоспитательной работы О’Брайен разговаривает со своим подопечным. Он излагает все, что было известно самому Оруэллу в отношении «главной загадки», или «главного секрета». И в этот момент в романе происходит переход от социологии, со­держащейся в «Книге» Голдстейна, к философии, а в замаскиро­ванной форме, и к теологии.

Философия, лежащая в основе социалистической системы, в истории человеческой мысли называется идеализмом. Ee посту­лат: вне сознания не существует реальности. «Говорю вам, Уин­стон: действительность не есть нечто внешнее. Действительность существует в человеческом сознании и больше нигде». Задача сконцентрировать это сознание в едином месте, от которого протя­нутся контролирующие нити ко всем сознаниям, подверженным ошибкам, многозначности понимания. Это место партия, дей­ствительность существует «только в сознании партии, коллектив­ном и бессмертном». Поскольку правда и действительность совпа­дают, «то, что партия считает правдой, и есть правда».

Так, сконцентрировавшись в некой абстрактной, но неизмен­ной точке не подвластная ни смерти, ни каким-либо материальным бедам мысль становится всемогущей. B голову приходит Фихте , если бы он сошел с ума. «Мы покорили материю, потому что мы покорили сознание... Мы создаем законы природы». Уинстон спо­рит: земля существовала до появления на ней человека, звезды — в миллионе световых лет от нас и всегда будут недоступны! О’Брайен отвечает: глупости! Кости вымерших животных — вы­думки биологов XIX века, а звезды — огненные крупинки в сколь­ких-то километрах отсюда, и если бы мы захотели, мы сумели бы их погасить. «Нет ничего кроме человека», земля — центр вселен­ной. C практической точки зрения удобнее думать, что земля вра­щается вокруг Солнца. Ho что из этого? «Думаете, нам не по си­лам разработать двойную астрономию?» Для этого существует двоемыслие.

О’Брайен соглашается с тем, что это солипсизм, но «коллектив­ный солипсизм». Это агония всевластия, паранойя, хотя и контро­лируемая и обратимая, поскольку может быть отложена в сторону, если того потребует задача политического момента. Природный разум еще не окончательно разрушен: поле компромиссов огром­но. Чтобы удержать власть, разрешены рынок и скудные общест­венные отношения, а порой проскальзывает и здравая мысль.

Однако идеалистический солипсизм делает возможной опера­цию высочайшего метафизического уровня: высвобождение вре­мени, купирование истории. Ключ — в контроле над прошлым. «Мы, партия, контролируем все документы и управляем воспоми­наниями. Значит, мы управляем прошлым, верно?» Партия присва­ивает себе власть, превосходящую божественную: делать так, что­бы то, что имело место, оказалось никогда не существовавшим». Кроме того, обладая властью соединять прошлое с каждым мигом настоящего, партия живет вне времени. Нет ни прошлого, ни на­стоящего, ни будущего во временном смысле: есть лишь вечное се­годня. Партия бессмертна. Это бессмертие она сообщает любому,

Фихте Иоганн Готлиб (1762—1814) — немецкнй философ, представи­тель немецкого классического идеализма. Всякая реальность, согласно Фихте, есть продукт деятельности «я».

кто ей предан, жертвует своей памятью и выходит из времени. Партия — Бог, лучше, чем Бог, она награждает своей божествен­ной привилегией любого, кто ее об этом просит.

Этот бог О’Брайена — двойник философского бога, единствен­ным атрибутом которого является власть, бог Оккама[80], чье всемо­гущество включает в себя и распознание, что есть добро и зло. Или бог Беркли[81], создатель нематериальной вселенной, состоя­щей из чистого сознания. C этого бога берет пример партия, ему подражает, его замещает. Наконец Уинстон добирается до «глав­ной загадки» всего происходящего. Ему кажется, он знает, каков будет ответ О’Брайена: «что партия ищет власти не ради нее са­мой, а ради блага большинства. Ищет власти, потому что люди в массе своей — слабые трусливые создания, они не могут выносить свободу, не могут смотреть в лицо правде, поэтому ими должны править и систематически их обманывать те, кто сильнее их». Это классический ответ, ответ Великого Ииквизитора в «Братьях Кара­мазовых». Ho это вовсе не то, что собирается ответить ему посме­ивающийся О’Брайен. «Партия стремится к власти исключительно ради нее самой. Hac не занимает чужое благо, нас занимает только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье — только власть, чистая власть».

О’Брайен добавляет, что у нацистов и большевиков никогда не хватало мужества признаться в собственных побуждениях. Они делали вид, что захватили власть на ограниченное время, а впере­ди — общество свободных и равных людей. «Власть — не средст­во, она — цель [...]. Цель репрессий — репрессии. Цель пытки — пытка. Цель власти — власть». Таков ответ О’Брайена.

Вот он — секрет, главная побудительная причина: быть богом, ибо бог — это власть, чистая власть, potentia absoluta. Члены пар­тии — «жрецы власти». Богатство, счастье, свобода — бренны. Они уходят со сцены жизни с индивидом. Дать их людям — недо­статочная побудительная причина, чтобы возжелать власти и дер­жаться за нее. Завоевать божественное право, вечность, опреде­лять, где добро, где зло, что есть правда — вот подлинная движу­щая сила партии, и она стоит того, чтобы ради нее пожертвовать всем. Богатство и счастье меньше, чем спасение. Иметь власть, то есть стать богом — нечто больше, чем спасение. Это боготворение доступно всем через участие. Любой человек, «если он может пол­ностью, без остатка подчиниться, если он может отказаться от се­бя, если он может раствориться в партии так, что он станет пар­тией, тогда он всемогущ и бессмертен».

Яснее не скажешь. Чтобы объяснить суть самого потаенного, что подсказала ему его интуиция — в чем «главная тайна» — пи­сателю потребовалась теологическая лексика. Далекий от догмати­ки, прикоснувшись к тому, что он ощущает как абсолютное зло, и испытав от этого невыразимую боль, он для описания своего ин­теллектуального опыта заимствует у теологии фундаментальные понятия. Без всяких обиняков представляет он тоталитарную власть как узурпацию божественных прерогатив, как демоничес­кую функцию. B качестве «сверхспасения» предложено зло, бого­творение с помощью ада. Намерения дьявола и его подручных, «жрецов» вроде О’Брайена — подменить подлинные действитель­ность и правду их действительностью и правдой. A местом реши­тельной стратегической битвы становится человек, его душа. «Подлинная власть, власть, за которую мы должны сражаться день и ночь, это власть не над предметами, а над людьми».

Этот мир — неприкрыто инфернальный. «Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать. B том, чтобы разорвать со­знание людей на куски...» О’Брайен не предлагает лжерая, как прежние революционеры. Он гарантирует настоящий ад: «Мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который, совершенствуясь, будет становиться не менее, а бо­лее безжалостным. Прогресс в нашем мире будет направлен к рос­ту страданий. Прежние цивилизации утверждали, что они основа­ны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти. B нашем мире не будет иных чувств, кроме страха, гнева, торжества и самоуничижения. Bce остальное мы истребим — все».

Демоническая программа направлена на все живое и испокон веков присущее человеку. «Оргазм мы сведем на нет». «He будет искусства, литературы, науки». «Исчезнет любознательность». «С разнообразием удовольствий мы покончим». Ho всегда будет опь­янение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее. И вот, на­конец, адекватный образ этого ада: «Вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно». Постоянный упорный труд по разруше­нию личности: это точное определение проклятия.

Кажется, здесь Оруэлл пошел дальше Соловьева. Антихрист из «Трех разговоров» соблазнял, предлагая лжеспасение. О’Брайен предлагает подлинный ад и не соблазняет: он мучает. Тут уж не до фальсификации добра; выбор в пользу зла сделан с открытыми глазами: зло выбрано за зло. Встает вопрос: почему? Почему О’Брайен («Лицо его с опухшими подглазьями и резкими носогуб­ными складками казалось снизу грубым и утомленным») пошел на службу ко злу, если оно так плохо? Оттого, что дело может выго­реть и зло может победить. Речь идет о том, чтобы победить. Раз­рушить уже созданный естественный мир, заменить его другим, или, за его неимением, водрузить его на место ничто, которое бу­дет делом его рук, будет зависеть от его воли, — вечное ничто, и участвовать в зтой вечности — такова ставка в этой инфернальной игре. Если зло может победить, нужно быть на стороне зла: это хоть и отрицательное спасение, но все же какое-никакое спасение, единственно возможное. Приняв сторону зла, можно стать всемо­гущим и вечным, можно стать вровень с Богом. Это стоит того, чтобы пройти сквозь ад.

Ha вопрос, страдает ли дьявол, Святой Фома* отвечает, что он не испытывает страданий в нашем понимании, поскольку он — чистый разум.

Ho его специфическое страдание состоит в том, что ему мешают в его вечном стремлении, чтобы того, что есть, не бы­ло, и то, чего нет, было^[82]. «Вас ждет крах. Что-то вас победит. Жизнь победит», — крикнул Уинстон О’Брайену. Особая, неповто­римая тональность романа «1984» как раз и состоит в том, что в нем торжествует чистое зло, а то, что есть, будет побеждено.