«Поэзия и философия»

— «Философия есть ис­кусство как высшее мастерство мысли, творчество красоты в мысли [...]» (353). «Философия же — по­следняя, конечная в задании и бесконечная в реаль­ном осуществлении конкретность; искусство — именно потому, что оно искусство, а не ужё-бытие, творчество, а не созданность — есть предпоследняя, но все же сквозная конкретность.

Согласимся с Гегелем и Шпетом, опять.

Что философия не бедна (в смысле абстрактна), а проста, как белый свет, и в нее входят искусства как цвета радуги: благородная простота, в чьей кажу­щейся сдержанной нищете — богатство. Философия собранные искусства; у платоновского Сократа (ко­торому снился сон: трудись на поприще муз) видно это—что философия выпускает щупальца в поэзию, науки, актерское мастерство, и тут же их снова вби­рает. Это — опять у Шпета из философской школы, philosophia perennis, классическое.

Мы скажем: но все искусства — искусства обра­за; а философия? Она от образов отшатывается? — Ho оттого, что в белом свете без призмы мы не видим его развертку, а в призме, например в радуге, после преломления белого света начинаем видеть все цвета радуги, вина не белого света, а нашего глаза: в белом свете все равно все цвета радуги есть, не призма при­бавляет эти цвета, а они в белом цветеуже с самого начала были, у нас не хватало только их видеть; мыс­лимо зрение, которое видело бы в белом свете все цвета, т. e. тот же белый видело бы, но как всю раду­гу, не раздельную, а как бы слитную. Так же в фило­софии нет образа—но не per privationem, а per exces- sum, каѲ’ гжброуцѵ. Или еще пример: тело, которому что-то недостает, еды или части тела, активно, дви­жется; движение показывает способности тела; но совершенное и целое и здоровое спокойное тело не обязательно мертвое; совершенно спокойным может быть вот именно спокойное тело, в удивительной жи­вой неподвижности. Шпет: «Искусства — органы философии; философия нуждается не только в голо­ве, также и в руках, глазах и в ухе, чтобы осязать, ви­деть, слышать» (354). Что философия имеет телом искусства—это опять классика. Без тела философия калека; поэтому две дамы, две студентки, которые пожаловались декану нато, что на философском фа­культете ввели курсы по истории искусства, были обеспокоены в сущности тем, что философия, кото­рую они привыкли видеть без рук без ног в инвалид­ном кресле едва косноязычащую, деревянным язы­ком, может не дай бог встать на ноги и пойти; это страшно; она мозкет оказаться такой вдруг резвой.

Шпет иронизирует: «Пора перестать ходить на голове и аплодировать (футуризму) ушами» (там же), т. e. надо отвыкать от философии как уродины и калеки.

И как философия — калека без искусств и наук, так они калеки без философии, ведь философия—их душа; раздражение глазного нерва или барабанной перепонки останется совершенно не нужно, если нет общего чувства и души, которая знает, зачем ей ну­жен глазной нерв и барабанная перепонка, а кроме души никто этого не знает. Только если из поэзии вы­нут смысл, «хватаются за живописность, за „образ”» (там же). Это ненавистное смешение, синтез ис­кусств.

A что мы знаем уже о внутренней форме у Шпета? Что она «интеллектуальная данность» (414), чистая, в том смысле, что без психологизма. Интеллектуаль­ная данность включает «чувство» — но без психоло­гии?! Это круто, задача трудная и блестящая.

Шпет говорит об умном чувстве, об интеллектуа­льном прикасании, об умном видении. «Утвержде­ние, что внутренняя форма живописный образ, есть ложь. Зрительный образ мешает поэтическому вос­приятию. Принимать зрительный образ за поэтиче­ский—то же, что считать всякое созерцание, всякую интуицию зрительною. (Это общее место для поэ­тов.)

Напрягаться к зрительному образу „памятника нерукотворного” или „огненного глагола”, любого „образа”, любого символа — где формы не зритель- ны, а фиктивны — значит, напрягаться к не-пони- манию и к не-восприятию поэтического слова» (354—355).

Что имеется в виду под «фиктивной формой»? Т. e. только с налету кажется, что «огонь» в «огнен­ном глаголе» это образ, метафора. Так же эстету мо­жет показаться, что огонь логоса, который у Геракли­та, — метафора. Когда я говорил о нем, что он не ме­тафора, кто-то в зале сказал: а что же это такое? Нам кажется, что только «строгий» язык избегает мифа, образа, отстраняясь; но есть поэтический путь: нао­борот, навстречу к вещам, так близко к ним, чтобы увидеть их вблизи, и тогда появляются слова, каза­лось бы, те же, но другие: огонь у Гераклита — имя собственное, как бы откровенное имя сути вещей. Суть вещей не похожа на огонь, а она и есть обжига­ющий — поэт видит, что она такая — огонь. Обжег­шись от газа, можно смазать маслом; вещи обжигают больше. Только если мы не верим, как зорко видит поэт, мы говорим: какая красивая метафора.

Шпет: «Нужны поэты в поэзии, и как не нужны в поэзии музыканты, так не нужны и живописцы. Жи­вописная поэзия родилась на заборе, там и место ей» (355).

Поэзия без музыки и образов?

«...Живописная поэзия родилась на заборе, там и место ей» (355).

Поэзия без музыки и образов — имеется в виду как без грязи, без смеси. Так не нужна светомузыка; так фильм, который только иллюстрирует «Войну и мир», плохой. Для искусства единственный выход к другим искусствам — путь в философию. Так, чтобы левая рука помогла правой, не нужно, чтобы я взял правую руку в левую и пытался водить правую руку левой. Нужно, чтобы — делая одну работу — правая и левая руки были совсем свободны друг от друга и делали свою работу, при этом нормально, чтобы они двигались по-разному.

Своей поверхностной стороной поэтический об­раз кажется картинкой; своей «внутренней формой» он уходит в тот свет, который совсем простой, в фи­лософию, в другое видение.

«Внутренняя форма, „образ”, созерцание, интуи­ция бывают тшжъумными. Тут начинается искусст­во как философия, перевал к последней конкретно­сти, тут кончается вместе псевдофилософия и псев­доискусство, кончаются, для имеющих глаза и уши, до-прометеевские сумерки, когда — 6i ярбзш Ц8Ѵ pZe7TOVTeq epZ87iov paxr|v, //xZi)ovxeq оЪ% ffaonv — имели глаза, и попусту смотрели, напрягали слух, а не слышали» (355).