Метафора

Метафора принадлежит к числу главных принципов языка, без которых трудно представить связную речь. И не одну только «живую» речь, но и знание в самых разных сфе­рах, включая и точные науки. Метафорическое оязыковлс- ние принадлежит к особому виду уподобления, в результате которого неизвестное концептуализируется с помощью из­вестных свойств, фактов, явлений, облекая их в языковые формы.

Необходимость использования метафоры также связа­на, как мы видим, с поиском оснований идентификации. «Эпистемологическая метафора, согласно Х.М.Мак-Люэну, структурирует и контролирует способы нашего мышле­ния»¹⁶² . Субъекту не вссгда очевидны критерии и признаки, на которые он может при этом опираться. B самом деле, как найти сходство модели и прототипа? Даже для художников, вне всяких сомнений, наделенных даром проникновения, мучительна мысль, какою же модель является «на самом деле»? Ведь чисто внешнее сходство или копия с модели их часто не удовлетворяет. Метафора позволяет «переводить» неочевидное в наглядное, то, что существует на периферии сознания¹⁶³ и потому неявно - в явное, понятийно-оформ­ленное. Принцип идентификации, на котором покоится метафора, позволяет вскрыть, обнаружить у прототипа не­известные свойства, тем самым способствуя порождению новых познавательных ассоциаций.

Идея метафоры получила экстенсивное развитие в са­мых разных сферах познания и практики, где еще не созда­ны свои собственные «точные» языки, где отсутствует КОН­цептуальный аппаратдля выражения «невыразимого». При­родная анизотропность метафоры позволяет совмещать раз­ные сушности, создаваемые на основе ассоциативных свя­зей человеческого опыта. B результате возникает новый гносеологический образ, новый «гештальт»¹⁶⁴. Метафора позволяет соединить между собой гетерогенные сушности и порождает новый возможный мир.

Большинство прототипов, которые используются в ме­тафоре, имеютбиологическое, физическое и т.п. происхож­дение. Так говорят: «зрелая» проблема, концептуальный «взгляд», «рассматривать» проблему ит.п. A психическое чувство страха или любви пытаются описывать с помощью физических и физиологических прототипов: «затряслись поджилки», «волосы встали дыбом», «сердце замерло, зап­рыгало». Наиболее успешными являются попытки иденти­фикации разного рода эмоциональных состояний. Однако психологические характеристики человека с трудом воспро­изводятся каквсловс, так в особенности в живописном пор­трете. Даже такой талантливый и признанный уже при жиз­ни художник как Валентин Серов ощущал сложности рекон­струкции духовного мира своих моделей.

A между тем Серов принадлежал к художникам, внут­реннее зрение которых было рефлексивно, наделено инту­ицией, обладало системным, генерализующим взглядом. Такая основательность позволяла «разглядеть» модель не только с внешней, но и внутренней, психологической сто­роны.

Ответ на вопросы — отчего в глазах ряда современни­ков, а не только его моделей, он прослыл злым, беспощад­ным карикатуристом? Почему, несмотря на частые нелепые отзывы, невзирая на собственные огорчения, испытывае­мые от работы с моделями, художник все-таки не отказы­вался никогда быть «неутомимым исследователем материа- 128

ла» — мы можем найти в воспоминанияхдругого художника Н.П.Ульянова, ученика Серова. Мука творческих поисков учителя состояла не только в том, чтобы схватить сходство и не потерять его. «Был этот, вполне этот человек, и вдруг он другой, и не только на холсте, но и вдействительности»¹⁶⁵. Умение артикулировать внутренние смыслы помогало

В.Серову «заковывать железом рисунка неуловимуюлинию портретного сходства», хотя это ие всегда нравилось и са­мим моделям, и зрителям — современникам.

Найти прототипы для сложных явлений, в особеннос­ти, если речь идет о психологических «глубинах», о явлени­ях, принадлежащих кдуховному миру, не просто трудно, но и порой принципиально невозможно. B указанной связи врядли можно согласиться с попыткой описания недоступ­ных прямому наблюдению реакций души через физические движения тела¹⁶⁶. Идеальное, духовное определимолишь через духовное. Ha эту сторону мира духовных явлений об- рашают внимание исследователи проблемы идеального - психологи и философы (Л.С.Выготский, С.Л.Рубинштейн,

A. В.Брушлинский, Э.В.Ильенков, Ф.Т.Михайлов,

B. А.Лекторский и др.).

И все же попытки такого рода, видимо, столь же неис­коренимы, как и те трудности, с которыми человек сталки­вается при артикуляции «неведомого». Понятия духовной жизни с трудом переводятся в обыденные слова. K примеру, в каких понятиях можно выразить представление о духе? Или как определить, что такое величии души? Опорой здесь может послужить святоотеческая традиция, где понятие о духе связывается с сидой, влекущей «его от видимого к не­видимому, от временного к вечному, от твари к Творцу, ха­рактеризующая человека и отличающая его от всех других живых тварей наземных. Можно сию сиду ослаблять в рав­ных степенях, можно криво истолковывать ее требования, но совсем ее заглушить или истребить нельзя»¹⁶⁷. Вместе с тем нередко понимание духовных явлений достигается не с помощью слова, или текста, а через непосредственное вос- приятис самой ткани живой жизни. Так, о чести и достоин­ствс написано много слов. Однако для инливида бывастбо- лсс поучителен житненно-практичсский опыт, в которыйон бывает либо погружен сам, либо через посредство литера­туры, преданий и т.п. Как ценна для многих характеристика душевных качествА.С.Пушкина. ЕгосестраО.С.Павлищсва вспоминаетословах поэта, сказанных им последуэли: «Ког­да его внесли вдом, он сказал Наталье Николаевне, чтоона в этом лсле ни при чем. Конечно, это было больше, чем вели­кодушие, это было величие души, - это было лучше, чем слова прошения*'⁶*.

C не меньшими трудностями мы сталкиваемся, когда хотим с точностью определить, что такое вдохновение. Мы лишний раз убеждаемся, что феномены духовной жизни не имеют прямой *практической валентности*. Пытаясь концептуализировать представление о таком душевном движении, как вдохновение, прибегают чаше всего к вос­поминаниям о творчестве поэтов. B самом деле, многое в этой сфере освешено вдохновением. Вдохновение - этото. что вдыхается в человека извне, то, что приходит нс спро- сясь и уходит, когда нс ждешь. Обрашение к персоналиям, в частности, из истории русской литературы подсказыва­ет, когда и в каких случаях творчество становилось вдох­новенным. Так поэту А.С.Грибоедову план и лучшие сие­ны комедии «Горе от ума» были вдохновлены сном, вто время как вся остальная жизнь поэта — с его огромным умом, блестящим образованием, честолюбием, побужда­ющим к творчеству, — мало что добавили к тому сну. Дру­гой поэт Я.Полонский в двадцать лет шутя создал шедев­ры, а потом — только слабел в своем таланте. Сергея Тимо­феевича Аксакова, напротив, вдохновение посетило в старости: пришло вместе с болезнями, дряхлостью, угро­зой слепоты. Ахматову однажды спросили, не помогаетли ей писать стихи огромный опыт поэтической работы (ей было уже за пятьдесят), и Ахматова ответила довольно удач­но: каждый раз «голый человек на голой земле*¹⁶⁹.

Трудности артикуляции неведомого ощущаются осо­бенно в гсх случаях, когда для выражения смысла чувств отсутствуют практически-жизненные эквиваленты - нетни слов, ми образов. Даже такой писатель, как Иван Бунин — один из немногих, кто действительно обладал тончайшей чувствительностью и почти ясновидческой интуицией, ro- ворит о невозможности уловить и выразить наиболее сокро­венные смыслы человеческого существования, о трудностях и понимания, и артикуляции глубин подсознания. Богатая и выра зительная словесная ткань, умение создать гипнотизм атмосферы и ошушениетайны часто позволяли И.А.Бунину перевести на язык чувств «тайную пульсацию» жизни. И все же гіисательчасто с горечью признается, что его мучаетощу- шение недоступности высшего смысла бытия, что тщетны все усилия разгадать этот смысл. «...Тысячелетиями длятся рождения и смерти, страсти, радости, страдания... зачем?без некоего смысла быть и длиться эго не может. Я глядел с па­лубы в пустой простор этих “вод многих", CO всех сторон безответно объемлющих нас, все с тем жс вопросом вдуше: за что и зачем? - и в этой же самой Божьей безответности, - непостижимой, но никак не могущей быть без смысла, — обретая какую-то святую беззаботность»¹⁷". Соглашаясьс мысльюоб особых, провиденциальныхспособностях поэтов (композиторов, скульпторов и др.), B то же время не следует ли признать, что и само описание «тайны» нуждается совсем в лругом языке, в другой семантике, поскольку «кесарево кесарю, а Божие Богу»¹⁷¹.

Междутем и философы, и методологи науки¹⁷² размыш­ляют над «границами» прототипических моделей. Они выс­казываются против «легкого» отношения к попыткам пере­носа детальных свойств одного объекта на другой, для ко­торого они нс подходят, ведут к искажениям. Можно согласиться с утверждением лингвиста Н.К.Рябцевой, ко­торая подмечает, что косвенные, «чужие» средства имеют ограниченные эвристические возможности и не могутстрого идентифицировать мыслительные операции, что физичес­кий язык скрывает «незнание в познании»¹⁷¹.

C целью преодоления трудностей, встающих на пути артикулянии «сокрытого», «несказанного», разрабатывают модели, в которых обсуждаются возможности синтеза вер­бальной информации и сенсорно-моторной, образной ин­формации, воспринимаемой органами чувств. Вобоснова- нии нуждаются прежде всего пути интеграции информации, поступающей по разным каналам. Е.С.Кубряковавуказан- ной связи выдвигает концепцию оперативных принципов. Следует предположить, утверждает автор, что существуют определенные области пересечения или «встречи» инфор­мации, поступаюшей по разным каналам. Так нормальное передвижение в пространстве строится при условии совме­щения информации визуальной и моторной, для определе­ния источника звука надо объединить звук и т.д. По анало­гии, продолжает автор, следует предположитьтакже «интер­фейс» вербальной и невербальной информации. To есть уровень информации, приходяшей по разным каналам. Ста­вя вопрос об интеграции опыта, полученного по разным каналам, и одновременно о специфике информации разных модальностей, Е.С.Кубрякова подчеркивает, что нерялопо- ложенность, с одной стороны, сенсорной и сенсорно-мо­торной и прочей информации, воспринятой системой ор­ганов чувств, а с другой - информации вербальной. Поэто­му, подмечаетавтор, врядли целесообразноделение памяти на моторную (двигательную), эмоциональную (память чувств), образную и словесно-логическую. Парадоксаль­ность положения заключается в том, что в указанном ряду словесная память противопоставляется всем прочим видам памяти - образной, двигательной, чувственной, что пра­вильно и неправильно в равной степени. По всей вероятно­сти, все сенсорные виды памяти имеют каждый свои соб­ственные «следы». Однако сама словесная и языковая па­мять организует те же элементы чувственной, образной и двигательной памяти в единую систему вербальных энграмм. где эти элементы уже связаны вербальной формой их осу­ществления¹⁷⁴.

Поиски генерализующих средств нашли реализацию в модели «черного ящика», на который на начальном этапе развития кибернетики возлагали большие надежды. Идея черного яшика заложена в основании принципа имитаци­онного моделирования, и ее пытались использовать при ре­шении самых разных проблем. Среди них: создание универ­сальных решателей задач, системы автоматического по­рождения доказательств теорем, распознавание образов, машинные переводы и др. Несомненна роль чистой идео­логии черного яшика, с помощью которой удалось продви­нуться в моделировании некоторыхформ интеллектуальных процессов. Вместе с тем, как отмечают специалисты в этой сфере, не было получено ожидаемых результатов при моде­лировании более сложных форм поведения. Возникшее по­нимание границ метода черного яшика в значительной мере способствовало изменению представлений о степени слож­ности человеческого поведения и мышления.

Чисто имитационное моделирование предоставляло неограниченный выбор эвристик. Однако поскольку само это множество было глубоко упрятано, а альтернативы вы­бора оказались столь разнообразными, что поиск приемле­мой познавательной установки превратился в бесконечную процедуру, которая не имела шанса на успех. Такое положе­ние привело к мысли о необходимости «частичного просвет­ления» черного ящика, частичной прозрачности. Именно на основе данной идеи строилось обоснование самых разных - пусть и весьма наивных — представлений о функциони­ровании человеческого мышления. Надо сказать о неявной форме этой идеологии, об ориентации разработчиков сис­тем искусственного интеллекта на свои собственные пред­ставления о природе мышления, сформировавшиеся в про­цессе практическойдеятельности. Плодотворностьдеятель- ности по изучению интеллектуальных процессов выразилась в появлении ряда конроверз. B числе продуктивных оказа­лись представления об «энциклопедии словаря», о «декла­ративном и процедурном представлении информации», о

..формальном и практическом (естественном, нефор\_1аль_ ном) выводе. O «четких и нечетких каіегориях», O «дискрст- IIOClH и непрерывности» И др. И ЛИШЬ позднее ЗГИ KOHpo- верзы подучади обоснование в философии, психологии, шнгвистике и ;ip.' ".