Актуальная конфигурация «образа истинности»

отвечает неустра­нимой потребности осознанно действующего индивида в сбалансирован­ном, непротиворечивом мировидении. В рамках новоевропейского обще­ства инфо-посредник осуществляет своеобразную «торговлю определенно­стью», реконструируя и редактируя в каждый данный момент реальности «индивидную карту действительности» (по терминологии Л.

Конфигурация «образа истинности» новоевропейской цивилизации, лежащая в основе инновационного/информационного типа социальной коммуникации, содержит следующие компоненты (при этом нельзя забы­вать, что данный «образ истинности» органически зависит от традицион­ного «образа истинности», являясь его конкретно-исторической мутацией и мировоззренческой антиномией).

1. В результате отказа от теоцентризма мир становится актуализаци­ей неопределенности в процессуальной форме самосущной, самодостаточ­ной природы, не имеющей внешнего источника, цели и смысла. «Приро­да», «Хаос», «Фортуна» и иные метафорические фигуры экзистенциально­го сомнения и неуверенности не оставляют места в мировоззренческом пространстве для абсолютной определенности, т. е. Бога. В таких условиях единственно возможным, вынужденным экзистенциальным мировоззрен­ческим основанием для сколько-нибудь осмысленного проективного суще­ствования оказывается антропоцентризм в доступной форме Ѵ-центризма, как примитивного протеза пассивных определенностных переживаний.

2. Существование в пространстве абсолютной неопределенности объективно бессмысленно, так как предполагает по определению отказ от единственно возможного, нерелятивного, предельного основания осмыс­ленности бытия, каковым является религиоцентризм. Антропоцентризм как субъективное остаточное мировидение с неизбежностью заставляет видеть смысл человеческого существования в стремлении к максимальной автономизации человеческой личности. Она, совпадая со стремлением к предельному могуществу, и создает иллюзию возможности разместить во­круг себя «остальной мир». Именно стремление к автономизации человека в неопределенном, протеистическом мире порождает так называемый на­учный проект Нового времени и связанные с ним надежды.

3. Способом обеспечения максимальной автономизации личности становится новый, «неимперативный» тип поведения, который может быть назван ситуативным. Данный тип поведения основывается на обслужива­нии интересов конкретной, самоутверждающейся личности. При этом главным критерием оказывается его результативность, достижительность. В условиях мировоззренческой неопределенности личностно эффективное поведение логически строится на постоянном учете реальной конъюнкту­ры пространства действия, на поведенческой мимикрии, а также на пре­дельной эмансипации от априорных норм, ценностей, табу, снижающих операционную пластичность и социальную валентность;

4. Антропоцентристское мировидение с вытекающими из него смы­словыми и поведенческими моделями предопределяет социогенную мута­цию инновационного типа.

На заре Нового времени разрушенная целостность традицион­ного бытия и приспособление поведенческих моделей к существованию в режиме неопределенности объективно делали для человека дискомфорт­ными и даже мучительными соприкосновения с сохраняющимися структу­рами религиоцентризма в любых сферах и в любом качестве. Традицион­ное мировидение и соответствующее поведение требуют ответственного отношения к окружающему, что в условиях вечной неустойчивости, из­менчивости переживается как несвобода, связанность, операционная не­полноценность. Вообще, в ситуации неопределенности, тревоги, страха любая внешняя, надличностная фиксация воспринимается панически, как если бы в обстановке реальной, смертельной опасности человек оказался бы в закрытом пространстве, скованным, не располагающим собой полно­стью. Именно в этом субъективном психологическом состоянии таится разгадка почти истерической (по степени навязчивости) проблематики личной свободы у современного (новоевропейского) человека с несколько маниакальным стремлением к независимости (незафиксированности). При этом нелишне будет упомянуть о том, что полноценное возвращение к традиционной коммуникации очень сложно, так как оно требует обретения внутреннего религиозного миросозерцания во всей его качественной пол­ноте и искренности, которую бессмысленно фальсифицировать. В соци­альном масштабе более вероятным оказывается нарастание кризиса уже поколебленного в своих абсолютных основах религиозного мировидения, нежели его регенерация, так как ситуативная проективная активность но­воевропейского человека увеличивает состояние глобальной неопределен­ности в геометрической прогрессии. Оформление нового, внутренне не­противоречивого «образа истинности», пусть и неосознанно, становится ключевой потребностью фрустрированной цивилизации Нового времени.

Интеллигенция (в том числе и Н. Макиавелли) стихийно являлась носителем нового, секулярного (неопределенностного) «образа истинно­сти» точно в такой же степени, как и все другие группы зарождающегося новоевропейского социума, за исключением способности к его осознанно­му оформлению и артикуляции в собственных интересах. Она социально позиционируется за счет эксплуатации страха остального общества перед Большой Неопределенностью и психологической невыносимости когни­тивного диссонанса. Вполне можно согласиться с Н. Н. Козловой по пово­ду интеллигента/интеллектуала в том, что он «не просто дитя Модерна, его побочный продукт. Роль его в создании общества Модерна действительно огромна»^[45].