П. Б. Уваров «Интеллигенция - дитя хаоса новоевропейского об­щества»[38]

Исторические условия генезиса интеллигенции. Социальная функция интеллигенции связана с производством, хранением, тиражиро­ванием и передачей информации. Тем самым она обеспечивает внутрисо- циумную коммуникацию, а шире - функционирование данного типа обще­ства.

₂

пута, «пристрастие к новостям и политике» . Интересно, что его рус­ский коллега по цеху Д. И. Фонвизин своими наблюдениями за жизнью французского общества второй половины XVIII в. по существу лишает на­смешливые замечания английского сатирика какой бы то ни было преуве­личенности: «. Одна новость заглушает другую и новая песенка столько же занимает публику, что и новая война. Здесь ко всему совершенно рав­нодушны, кроме вестей. Напротив того, всякие вести рассеиваются по го-

3

роду с восторгом и составляют душевную пищу жителей парижских» .

Информационная потребность и порождаемая ею система ее удовле­творения наиболее зримо заявляют о своем существовании в процессах становления СМИ. Сам по себе непрерывный информационный об­мен как основа новоевропейского общества представляет из себя колос­сальную по своей сложности многоуровневую систему индивидуальных интерпретаций реальности в условиях фундаментальной неопределенно­сти. Базовой интерпретацией оказывается сама проживаемая индивидуу­мом жизнь с учетом исходного «образа истинности», способности к его воплощению, а также с представлениями о реально достигнутом уровне на данный момент. Реализация базовой интерпретации необходимо требует постоянного учета чужих интерпретаций в интересах своей, при необхо­димости их деверификации как ограничителей собственной активности, в идеале - придание своей интерпретационной активности статуса общезна­чимой ценности (в виде правил, законов, моды и т. д.) для других участни­ков информационного обмена.

Специальная коммуникация по поводу «образа истинности», бази­рующаяся на принципиальном признании неопределенности, бессмыслен­ности бытия и, кроме того, осуществляемая в атомизированном, агональ­ном общественном пространстве, ставит индивидуума перед проблемой его личной, когнитивной компетенции. Если в традиционном обществе не­достаток личной компетенции амортизировался феноменом веры и вы­строенным на ее основе пространством определенности, в котором пребы­вал индивидуум, то в новоевропейском (информационном) обществе лич­ность в полной мере ощущает ограниченность своей компетенции через включенность в постоянную изнуряющую интерпретационную активность. В таких условиях возникает необходимость компенсации дефектов личной компетенции за счет регулярного привлечения информационных ресурсов в виде институциализированных инфо-услуг, т. е. лиц, сообществ, соци­альных групп, функцией которых становится удовлетворение этого специ­фического спроса. Именно потребность новоевропейского человека в ре­гулярной инфо-компенсации собственной познавательной ограниченности стала главным онтологическим условием зарождения такой специфиче­ской социальной группы как интеллигенция.

Кроме того, в случае с новоевропейской интеллигенцией необходи­мо говорить об особых, благоприятных условиях для ее генезиса и инсти- туциализации: а) пространственного, б) социального и в) ментального ха­рактера. Иными словами, социально-функциональная востребованность интеллигенции реализуется полноценно и непротиворечиво лишь только при наличии соответствующего историко-пространственного контекста.

Под пространственными условиями следует понимать ситуацию, при которой в рамках религиоцентристского общества в самом прямом смысле слова возникают зоны определенной асинхронности обычному по­рядку вещей. В средневековой Европе такими зонами становятся города - «особые государства, особые общества, особые цивилизации, особые эко­номики», по словам Ф. Броделя^[39].

Неопределенность, взаимное недоверие, стремление защитить себя и свои интересы формальными договоренностями и ростом собственного могущества выплескиваются в пространство социально-политического общения, соответствующим образом его организуя. Неопределен­ность в полной мере проявляет себя и в экономической жизни города. Ж. Дюби отмечал «подвижность» городского существования, весьма болез­ненно порывавшую с солидаристским сознанием традиционного уклада: «. В городе добивались успеха не все. Городское богатство было при­ключением, везеньем, т. е. нестабильностью. В игре один выигрывали, другие теряли. На новом социальном пространстве возникало небывалое, сотрясающее душу явление - нищета в неравенстве. Уже не та нищета, что обрушивалась поровну на всю общину, как при голоде в тысячном году. А нищета одного, отдельного человека. Она была возмутительна, потому что соседствовала с неслыханным богатством»^[40].

Значительная автономия средневекового города от ортодоксального религиоцентристсткого уклада западноевропейского традиционного обще­ства и порождаемый ею достаточно высокий уровень неопределенности существования, опосредованный в психотипе горожанина, создавали мак­симально благоприятное «месторазвитие» для генезиса слоя профессио­нальных информационных посредников. Хотя городская среда всегда вос­требует интеллигенцию и, соответственно, является для нее генетически благоприятной, можно говорить и об особых для истории ее зарождения регионах, таких как города Северной и Центральной Италии. Город­ская среда привлекает зарождающуюся интеллигенцию не только устойчи­вым спросом на ее услуги, но и тем, что во многом оказалась пространст­вом, ею формируемым и корректируемым. «Во всяком случае, - пишет В.

B. Бибихин, - податливость строя на целенаправленные усилия казалась очевидной; ясно ощущалась возможность повлиять на город словом, при­мером и делом»^[41]. Интересно, что в рамках традиционных, религиоцентри- стских цивилизаций отношение к городу и городскому существованию всегда было если не враждебным, то по крайней мере явно настороженным

Городское историко-культурное пространство напрямую связано и со складыванием социальных условий для генезиса и институциализации слоя инфо-посредников. Преимущественно здесь формируется общность, ставшая социальным материалом для кристаллизации протоинтеллиген­ции. Именно города, по мнению Ж. Ле Г оффа, «привлекали homines novi, выскочек, порвавших с землей или монастырской общиной, лишенных предрассудков, предприимчивых и корыстолюбивых»^[42].

Bomines novi, по своей социальной диспозиции в рамках средневе­кового (религиоцентристского) общества, оказывались людьми, ограни­ченно включенными в систему традиционных связей, что на деле могло означать только лишь «денонсацию» этих связей в отношении себя. Momines novi - это изгои, маргиналы, «больные члены» (по выражению Ю. Крижанича^[43]), где маргинальность означает расположение на периферии религиоцентристского социального проекта, равное неучастию в нем. Строго говоря, даже более респектабельные, нежели ваганты и гистрионы, представители homines novi, такие как профессора, врачи, юристы, худож­ники и т. д., являются маргинальными, необязательными социальными группами в религиоцентристском обществе.

Именно маргинальная среда с ее обреченностью жить вне «кристаллической решетки» поведенческих алгоритмов традиции вырабо­тала ментальные условия для генезиса интеллигенции. Маргинал, сущест­вуя и действуя в режиме неопределенности, вынужден ежечасно и ежеми­нутно продумывать тактику и стратегию своего поведения, овладевать всеми нюансами ситуации, предупреждая возможные последствия собст­венной активности и постоянно оценивая личную адекватность склады­вающейся конъюнктуре. Все это чрезвычайно благоприятствует перераз­витости рефлексивных начал в ментальности маргинала. При этом преуве­личенная склонность к рефлексии является способностью вынужденной, детерминированной пребыванием в городской среде именно средневеко­вой Европы. Именно здесь вырабатывался новый, не характерный для тра­диционного общества психотип.

Горожанин Средневековья (маргинал по объективной социаль­ной диспозиции в пространстве религиоцентристского общества) в отли­чие от представителя традиционных сословий, чья «социальная роль пре­дусматривает полный сценарий его поведения»^[44], компенсировал свою мо­дельную ущербность информационной «прожорливостью» и «всеядно­стью». Традиционный человек безусловно так же не был чужд рефлексии, но в ситуации формирования поступка рефлексия отступала на второй план, превращаясь во вспомогательный, уточняющий коррелят для обес­печения максимально адекватного исполнения должного. Излишняя реф­лексивность в рамках императивного типа поведения означает для рели- гиоцентристского сознания слабость, колебания, в конечном счете грани­чащие с неверностью абсолютным началам бытия. Кроме того, само время, отпущенное человеку на рефлексию, ограничивалось приличиями, игнори­ровать которые было невозможно без риска потери социального «лица». Напротив, обдумывание каждого шага становится необходимостью и ценностью в режиме ситуативного типа поведения, что и привело в рамках современного (секулярного) общества к возведению рефлексивности в ка­чество одной из высших способностей человека.

Сосредоточение человека на самом себе как смысловом центре не только надежно изолирует его от возможности возвращения в абсолютную систему координат, но и логически оправдывает любые анормальные, пер- версивные активности. Именно рефлексивность обеспечивает возможность ситуативного поведения, которое по определению не признает и не прини­мает никаких априорных сдержек и запретов. Именно в средневековых го­родах мы обнаруживаем анемичное поведение в качестве своеобразной нормы, что исторически вовсе не удивительно. Рефлексивность сознания весьма эффективно адаптирует человека к преступному поведению, если под этим словом подразумевать способность обходиться без любой внеш­ней нормативности, а значит, в случае необходимости прямо пренебрегать ею. Неограниченная внешним авторитетом рефлексивность создает ментальные условия и для формирования индивидуалистического по сво­ему характеру поведения. Ѵ-центричность просто не оставляет челов. воз­можностей для выстраивания иного поведенческого алгоритма. При этом рефлексивность сознания вовсе не является порождением культурно­художественной среды, а зарождается в совершенно приземленных, огра­ниченных сообществах маргинально-криминального типа.

Интеллигенция могла зародиться только в пространстве, очерченном городскими стенами, защищенном от генерализующего воздействия тра­диции и ставшем для инфо-посредников «месторазвитием», эксперимен­тальной площадкой и пантеоном. Материалом для социального овеществ­ления интеллигенции послужили маргинальные слои средневекового об­щества, тяготевшие к городу, незакрепленные в «кристаллической решет­ке» религиоцентристского социума и ввиду этого открытые для социаль­ной трансформации. Но маргиналы не просто «полая» социальная группа; интеллигенция просто не сложилась бы без их ментальных особенностей - рефлексивности, индивидуализма, повышенной общественной решитель­ности, выкованной опытом нарушения запретов и норм.

Опыт антропологии интеллигенции: пролегомены. В условиях информационного общества интеллигенция в рамках указанных социаль­ных институтов предлагает членам социума следующие необходимые для существования в системе инновационной коммуникации (т. е. коммуника­ции по поводу неопределенности бытия в качестве смысло- и структурооб­разующего начала «образа истинности») инфо-компоненты:

1. актуальная конфигурация «образа истинности»;

2. вытекающие из инновационного «образа истинности» частные, специализированные кодификации нормативных порядков;

3. тематизированная информация прикладного, утилитарного харак­тера.