<<
>>

О. С. Иоффе О. А. Красавчиков* О КРИТИКЕ НАУКИ И НАУЧНОСТИ КРИТИКИ

Если бы о советской науке гражданского права вообще и особенно о ее отношении к правовому регулированию хозяйственной деятельности не было другого источника информации, кроме появившейся в 1977 г. брошюры В.

К. Мамутова[1317] [1318], вот какое впечатление об этой науке сложи­лось бы у неосведомленного читателя.

Во-первых, она не оправдана исторически. Само ее существование до 1929 г. было связано только с нэпом; «в 1929 - 1938 гг. общецивили- стический подход к регулированию хозяйственных отношений не встре­тил поддержки ни в теории, ни на практике»; уготованное же ему «моно­польное положение на протяжении восемнадцати лет» (1938 - 1955) «явилось не следствием развития экономики и права, не следствием на­учных достижений, а следствием искусственного насаждения такого под­хода не без использования мер административного характера» (с. 14 - 15).

Во-вторых, «сомнительной исторической обоснованности» (с. 16) сопутствует сомнительный понятийный аппарат. Этот аппарат «позаим­ствован из «домохозяйственного» прошлого» и, стало быть, сформиро­вался еще до 1929 г. В то же время «нередко вместо приспособления ста­рых конструкций к новым условиям, стремились приспособить условия к старым конструкциям» (с. 15).

В-третьих, все подчинено не столько потребностям жизни, сколько ослепленности «узковедомственными цивилистическими интересами», и делается не ради общественной пользы, а «ради сохранения престижа об- щецивилистической концепции» (с. 21 - 22). Хотя, например, совершенно ясно, что «горизонтальные отношения неразрывно связаны с вертикальны­ми хозяйственными отношениями», этот бесспорный вывод отвергается только потому, что «требует отказа от ряда канонов общецивилистической теории» (с. 11). И, наоборот, хотя никто не сомневается в отсутствии пред­метного единства, именно у гражданского права в цивилистическом его истолковании этот факт стремятся дезавуировать любыми средствам: предмет регулирования подменяют методом, термин «гражданское пра­во» - термином «гражданско-правовое регулирование», делая вид, будто «неадекватность указанных терминов вроде бы не замечается» (с. 12).

В-четвертых, коренными пороками характеризуется само научное содержание советское цивилистической доктрины. Во всяком случае, «применительно к правовому регулированию хозяйственных отношений в цивилистическом портфеле накопилось много устаревших представле­ний, бесплодных абстракций, фикций и надуманных конструкций» (с. 68). Обращает также на себя внимание «неблагополучность (ущербность) ци- вилистического подхода» вообще, проявляющаяся как в отрицании «раз­личия между сферой производства и сферой личного потребления», так и в признании «социалистического общественного производства... всего лишь разновидностью товарного производства» (с. 65).

В-пятых, «неблагополучность (ущербность)» этой доктрины в науч­ном отношении привела к отрицательному ее влиянию на практическую деятельность - начиная от работы по обеспечению подготовки юристов для народного хозяйства и кончая законотворчеством Советского государства.

Подготовка юридических кадров для народного хозяйства вообще никогда не рассматривалась цивилистами как самостоятельная проблема, и поставленная со всей остротой в последнее время она «вызвала проти­водействие со стороны представителей общецивилистической мысли» (с.

46). Но если тем не менее многое уже сделано для ее разрешения, то не на базе, а «вопреки цивилистической концепции при прямом или завуа­лированном сопротивлении отдельных цивилистов» (с. 48).

Что же касается законотворческой деятельности Советского госу­дарства, то цивилистическая доктрина, обретая благодаря длительному своему господству «определенную респектабельность», использовала ее для соответствующего воздействия «на формирование представлений о правовом регулировании хозяйственных отношений» (с. 4). При этом оценка проектируемых законодательных нововведений производится по единственному критерию - «колеблет или нет нововведение цивилисти- ческую концепцию» (с. 41). Так «редактировались цивилистами в свое время статьи проекта Основ», чем и обусловлены их «недостатки в рег­ламентации. отношений между социалистическими организациями» (с. 22, 41). «Цивилистическая трактовка содержания Основ и ГК РФ» вы­звала также многие другие нежелательные последствия, породив «фик­цию урегулированности ряда отношений, в то время как на самом деле они остались неурегулированными» (с. 24).

Присоединив к изложенным наиболее тяжким обвинениям осна­щающий их словесный инструментарий вроде «цивилистических догм», «цивилистических постулатов», «цивилистической фразеологии» и др., можно составить представление и об облюбованном автором стиле.

Конечно, стиль - это человек, и тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить. Однако главные причины, из-за которых публикация В. К. Ма- мутова не должна быть обойдена вниманием, кроются в другом. Такого похода против целой отрасли знаний, воплощенной в тысячах научных трудов и нашедшей тысячи жизненных подтверждений, не было чуть ли не со времен противопоставления мичуринской биологии генетике. А если учесть стоящие за этой отраслью знаний действительные факты ис­тории и современности, то можно утверждать, что ее не было никогда.

В самом деле, должна ли доказывать свою историческую обоснован­ность юридическая наука, ведущая концепция которой отражается совет­ским гражданским законом неизменно - начиная от гражданских кодек­сов 20-х годов, разработанных под руководством В. И. Ленина, и кончая действующими Основами гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1961 г.? Мыслима ли такая стабильность в отноше­нии советского закона к науке, загроможденной бесплодными абстрак­циями и фикциями, приспосабливающей новые условия к старым конст­рукциям, пренебрегающей общественной пользой в своекорыстных инте­ресах, идущей на любые ухищрения ради защиты своей первозданности? И каким образом отредактированные цивилистами под ущербным для народного хозяйства углом зрения Основы гражданского законодательст­ва спустя почти 15 лет после их принятия были оценены в постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 25 июня 1975 г.1 как норматив­ный акт большого народнохозяйственного значения? Но поскольку они такое значение имеют, то не принял ли по-иному к ним относящийся В. К. Мамутов за противодействие мероприятиям по подготовке юристов- хозяйственников требование цивилистов о том, чтобы эта подготовка ве­лась с учетом охарактеризованного Основами круга регулируемых граж­данским правом хозяйственных отношений?

Перечисленные факты настолько весомы и значимы, что невозможно поверить в намеренное их игнорирование. Но так как всем своим содер­жанием брошюра идет им наперекор, то, быть может, дело вовсе не в

СП СССР, 1975, № 16, ст. 98

злом умысле, а в редкостной душевной простоте? И действительно, кое- что не обошлось без явного простодушия.

При достаточной исторической осведомленности трудно было бы категорически утверждать, что восприемницей хозяйственно-правовой концепции 30-х годов, основанной на едином регулировании имущест­венных отношений между любыми субъектами, стало не защищающее такое же единство учение о гражданском праве, а принципиально исклю­чающее его современное учение о хозяйственном праве. Не возникло бы также предположения, что раз в 1929 - 1938 гг. последовал запрет как на сам термин «гражданское право», так и не обозначаемое им понятие, зна­чит, гражданско-правовые идеи и по существу не находили тогда ни тео­ретической, ни практической поддержки. А поскольку указанный запрет проводился в жизнь «не без использования мер административного ха­рактера», то, хотя последние несовместимы с наукой в принципе, при­шлось и для его отмены воспользоваться мерами, аналогичными по со­держанию, но противоположными по целенаправленности. Иначе не поя­вилась бы не только нынешняя, но и та урезанная в своем объеме наука гражданского права, с которой В. К. Мамутов готов смириться.

Не менее наивна и формула: там, где взаимосвязаны регулируемые отношения, в отрасль права объединяются регулирующие их юридиче­ские нормы. Ведь, несмотря на единство советской экономики, конструк­ция хозяйственного права не достигает такого же логического объема! Более того, даже не отрасль права, а обращенную к экономике отрасль законодательства не соглашаются считать хозяйственной из опасения перед коварным замыслом «настолько расширить его рамки, чтобы хо­зяйственное законодательство потеряло всякую определенность» (с. 4). А как быть с правовым регулированием труда, при всех обстоятельствах связанного с социалистическим производством теснее, чем горизонталь­ные отношения с вертикальными? Доступ трудовым отношениям к хозяй­ственному праву закрыт наглухо. Но не потому ли, что, будь он широко открытым, без «отказа от ряда канонов», на сей раз уже хозяйственно­правовой концепцией не обойтись, а это, выражаясь языком той же бро­шюры, несовместимо с ослепленностью «узковедомственными» хозяйст­венно-правовыми интересами?

Да что там трудовые отношения! Если хозяйственное законодатель­ство - одно, а бюджетно-финансовое, горное, водное, земельное - другое, если в юридической сфере торговое обслуживание населения преспокой­нейшим образом отделяется от хозяйственной деятельности розничных торговых предприятий, а пассажирская перевозка - от работы транспорт­ных организаций, то не строится ли многообещающее соотношение меж­ду «связанностью» и отраслью скорее по модели «корреляционной», чем «жесткой функциональной связи» (с. 61)? Размышление над этими вопро­сами, право же, существенней поисков подмены предмета методом в игре словами «гражданское право» и «гражданско-правовое регулирование». Вместе с тем для обращения с ними к автору брошюры куда больше ос­нований, чем для фантастических домыслов о смешении цивилистами общественного производства с личным потреблением или социалистиче­ского производства с товарным производством вообще.

Окажись эти домыслы правдивыми хоть на йоту, никому не пришло бы в голову сопровождать их призывом к сотрудничеству. Сотрудничать с теми, кто не понимает разницы между общественным производством и личным потреблением, бессмысленно, а если сюда примешивается ото­ждествление социалистического производств с товарным вообще, то да­леко небезопасно. Но В. К. Мамутов, не удовольствовался бы простым только сотрудничеством. Он требует солидарности, взывая к ней в таких задушевных выражениях, что тут и сетовать не на что: приходится лишь разводить руками: «Юристы должны проявлять солидарность в реше­нии., способствующем совершенствованию права. Представители всех юридических наук в подобных случаях достигают. единства. Его нет только в решении проблемы кодификации хозяйственного законодатель­ства» (с. 21). Толкуется же солидарность весьма своеобразно: кодифика­ционные усилия заслуживают консолидации лишь в хозяйственно­правовом направлении. Что отказ от такой же консолидации на противо­положной теоретической основе противен идее солидарности, - об этом

B. К. Мамутов как-то не подумал. И не только не подумал, но даже и мысли не допускает, а не допуская ее, проходит мимо многочисленных расходящихся с его воззрениями практических рекомендаций.

Мало ли, что в двух выступлениях 1975 г. поддержан план кодифи­кации хозяйственного законодательства по определенным разделам и систематизации его по разработанной схеме![1319] Всеобъемлющий кодекс или всеобщие Основы там не проектируются - следовательно, авторы «ничего не говорят, как нужно решать поставленные задачи по совершен­ствованию законодательства» (с. 44). Поди какое дело - предложение

C. С. Алексеева и В. Ф. Яковлева издать Основы хозяйственного законо- дательства[1320]. Оно всего лишь «несколько отличается от структуры проек­та, предложенного представителями хозяйственно-правовой концепции», о чем авторы, к сожалению, не упоминают (с. 20 - 21). Правда, идея Ос­нов на почве указанной концепции появилась вследствие еще одного от­клонения идеи Хозяйственного кодекса в официальных инстанциях. К тому же устремленная к отделению хозяйственного законодательства от административного и гражданского она не имеет ничего общего с предло­жением С. С. Алексеева и В. Ф. Яковлева развивать именно в гражданском и административном законодательстве общие принципы Основ. Но обо всем этом, тоже, видимо, к сожалению, В. К. Мамутов предпочитает умал­чивать. Умалчивать твердо и настойчиво, невзирая на глубочайшую убе­жденность в том, что «фигура умолчания - свидетельство слабости кон­цепции» (с. 49).

Как видим, простодушие в науке гораздо менее сентиментально, чем в обыденной жизни. Но зато в познавательной сфере куда доступней об­щепринятые меры его преодоления. Посмотрите, с какой убежденностью произнесены слова: «Пишется, например, что при продаже (?) одним предприятием своей продукции другому отношения облекаются в стои­мостную форму, а при наделении предприятия основными и оборотными средствами отношения носят организационный характер... Но ведь и во втором случае отношения облекаются в стоимостную форму. Эта форма имманентна даже самому понятию основных и оборотных средств» (с. 50). Все как будто бы логично! Однако, если бы союз юристов с эко­номистами был установлен не на словах, а на деле, и не в одних только целях совершенствования хозяйственного законодательства, многое про­яснилось бы очень скоро. Экономически продажа есть и там, где юриди­чески применяется поставка; основными и оборотными средствами мате­риальные объекты становятся не в процессе, а после наделения ими как элементы самого производства, но не его организации; стоимостная фор­ма неспособна проявиться без самого товара или при его движении по нетоварным каналам. Не следует также замыкаться на экономической науке. Важна и наука логики. Без нее еще можно заподозрить цивилистов в том, что вне их опасения перед родственностью по предмету хозяйст­венно-договорных отношений хозяйственно-управленческим «не было бы вообще необходимости привлекать метод регулирования в качестве клас­сификационного признака» (с. 12 - 13). Но проявляемая к этому методу повышенная подозрительность рассеивается тотчас же, как только обна­руживается логическая неосуществимость классификации, отторгнутой вовсе от признаков классифицируемого материала. Существенна в конце концов и сама юридическая наука. Подумать только, каким повышенным беспокойством вызвано полное тревоги предупреждение, будто плановые предпосылки хозяйственных договоров освещаются в цивилистических учебниках специально для того, чтобы «. воспрепятствовать. концен­трации... всей тематики... правового регулирования хозяйственных от­ношений» в курсе хозяйственного права (с. 48). Но имеется ведь такое распространенное научно-правовое понятие, как юридические факты. И, освещая их в качестве плановых предпосылок хозяйственных договоров, цивилисты вторгаются в «вертикальную» сферу не в большей степени, чем, например, криминалисты вторгаются в физиологию или психиатрию, привлекая юридические факты, значимые для уголовного права. Так что волноваться, собственно, не о чем.

И, следовательно, хотя даже самое невинное простодушие науке противопоказано, главная опасность не в нем. Несравненно серьезнее действующие в том же направлении некоторые сознательно используе­мые приемы, пусть и привлекаемые в расчете на более или менее наивно­го читателя. Проследите за тем, как это делается.

Противник общецивилистических и приверженец комплексных ис­следований, В. К. Мамутов сперва обращается к заимствованной из граж­данско-правовых источников их характеристике. «. Такое творчество, - цитирует он, - лишь в сравнительно небольшом числе случаев остается собственно цивилистическим по своему непосредственному содержа­нию. оно перестает быть цивилистическим и становится комплексным исследованием». Но что такое комплексное исследование? Об этом про­цитированный источник как раз и сообщает там, где В. К. Мамутов пред­почел многоточие: «И если, наряду с гражданско-правовыми, в работе решаются проблемы иной отраслевой принадлежности, то при опреде­ленном их соотношении меняется научный профиль произведения. »[1321], а дальше - «оно перестает быть. » и все остальное, воспроизводимое В. К. Мамутовым. Итак, комплексное исследование - значит межотрасле­вое, в том числе гражданско-правовое. А вот что многоточие позволило написать В. К. Мамутову: «Другими словами, эти исследования переста­ют быть цивилистическими и становятся хозяйственно-правовыми» (с. 7). Слова-то, конечно, другие. Но станет ли читатель проверять, что скрыва­ется за многоточием? Если станет, тогда предстоит маленькая неловкость: цитирующий, выходит, согласен с тем, что хозяйственное право - не от­раслевое, а межотраслевое образование? Но зато, если не станет (да и ко­гда еще станет!), откроется широчайший простор для многих выводов и упражнений.

Прежде всего, в переиначенном истолковании зазвучала как звонкий хозяйственно-правовой афоризм сама фраза - «перестает быть цивили- стическим и становится комплексным исследованием». Поэтому повторя­ется она многократно, при каждом подходящем случае, с нескрываемым наслаждением. И хотя теперь выяснилось, наслаждается автор не цита­той, а самим собой, читатель его брошюры не мог же об этом знать! Так почему бы не прибегнуть к повторениям, которые, гляди, и вовсе уверят читателя, что проверять тут в общем нечего?

Затем, комплексной тематикой занимаются не только сторонники хозяйственно-правовой теории, но и многие цивилисты. Значит, перефра­зируя переиначенное, можно утверждать, что они перестали быть циви­листами и стали «хозяйственниками»? Но это было бы, что называется, слишком «в лоб». Лучше по-иному: в основном тексте отметить, что для них «предметом изучения. является регулирование горизонтальных хо­зяйственных отношений», а в сноске к этой именно фразе привести слова «такое творчество. становится комплексным», то бишь хозяйственно­правовым (с. 7).

Далее, раз от гражданского права «отпочковалось хозяйственное право в качестве науки», одни цивилисты сосредоточены на хозяйствен­ных отношениях (с намеком на комплексность их исследований), дру­гие - на имущественных и личных правах граждан (о комплексности большинства таких исследований нет и намека), стало быть, «наука граж­данского права по своему содержанию уже давно не есть нечто единое» (с. 7 - 8). Но почему «отпочкование» хозяйственного права в лице одних только его представителей, не изменив объема гражданско-правовой нау­ки, сказалось на ее единстве? Почему вообще единство науки упраздняет­ся проводимой внутри нее специализацией? Давать объяснения по такого рода вопросам у В. К. Мамутова нет ни желания, ни времени. Ему важен вывод, а не посылка. Почему вывод?

Тут-то и скрывается самое сокровенное! «В противовес теории хозяй­ственного права, якобы посягающей на единство правового регулирования имущественных отношений», цивилисты называют свое учение «теорией единого гражданского права», а это начисто опровергается приведенными доказательствами об отсутствии у цивилистической доктрины какого-либо внутреннего единства (с. 7). Вот вожделенная цель, к достижению которой автор двигался, не отступая ни на шаг. Остается лишь узнать, а что, если читатель не будет застигнут врасплох и рано или поздно обнаружит под­становку одного под другое - единства гражданско-правовой науки под единство гражданско-правового регулирования? Судя по тону брошюры, подобная возможность допускается не больше, чем для отыскания разницы между «комплексным» и «хозяйственно-правовым».

Ну, а поскольку комплексная - это и есть хозяйственно-правовая специализация, нужно успеть, пока не замечено их несовпадение, про­вести срочные организационные мероприятия. Вот как выглядят неко­торые из них. Стр. 51: «Все то, что относится к хозяйственному законо­дательству, должно быть передано в курс хозяйственного права, а все то, что относится не к хозяйственному законодательству, должно ос­таться в курсе гражданского права». Какая четкая система и какое ясное размежевание, не правда ли? Стр. 55: «Одновременно с намеченным размежеванием» следует покончить с цивилистической разработкой «общей теории правового регулирования имущественных и личных не­имущественных отношений», а соответствующим общим вопросам «(учение о соотношении экономики и права, о правоотношении, о субъ­ектах права, о юридической ответственности, о договорах и т. п.) ме­сто. в теории государства и права». Но войдет ли туда же учение об имуществе, сделках, представительстве, исковой давности, имущест­венных договорах, имущественной ответственности, или оно раздро­бится в «особенном» (гражданском и хозяйственном праве), либо, быть может, останется все-таки в «частном», но в каком «частном»? Стр. 41: Нельзя допускать больше положения, сложившегося в ВНИИСЗе, где образованию сектора хозяйственного законодательства до 1975 г. пре­пятствовали действия «влиятельной группы» цивилистов, «включая проф. С. Н. Братуся, длительное время занимавшего пост директора ин­ститута». А как же поступить с «влиятельной группой» цивилистов, це­ликом заполнившей созданный сектор, и справедливо ли при всем из­вестной глубочайшей скромности С. Н. Братуся переносить на него своеобразное представление о директорской психологии?

Словом, что ни оргмероприятие - то недоуменные вопросы. И чис­ло их возрастает с космической быстротой по мере перехода от «фигуры умолчания» к «фигуре искажения». Скрывается ли за последней фигу­рой что-нибудь еще? Не так уж мало, судя даже по выборочной иллюст­рации.

Пример первый: разнородность предмета гражданского права, куда входят вместе с имущественными личные неимущественные отношения, пытаются устранить, объясняя «последний феномен. тем, что граждан­ское право, дескать, только охраняет эти отношения.» (с. 10). Позволь­те! Изложенный взгляд выражен пока лишь единственным цивилистом и не разделяется многими другими. Но важно другое: и у этого цивилиста речь идет не обо всех, а только о таких личных отношениях, которые не связаны с имущественными. Личные отношения, связанные с имущест­венными, он оставляет в составе предмета гражданского права, по-своему обосновывая общность тех и других. Значит, пытается не устранить, а как раз, наоборот, доказать однородность?

Пример второй: С. Н. Братусь в 1975 г. присоединился к идее С. С. Алексеева и В. Ф. Яковлева о целесообразности издания Основ, но представил «дело таким образом, будто бы в 1961 г. было отклонено предложение об издании не Основ, а Хозяйственного кодекса», хотя он хорошо знает, что предметом спора являлся тогда «вопрос о двух Осно­вах» (с. 43). Как же так! Не только в 1961 г., но еще в январе 1975 г. сто­ронники хозяйственно-правовой концепции выступали исключительно за Хозяйственный кодекс, не допуская и мысли о чем-нибудь другом[1322]. Отку­да же появились хозяйственные Основы в 1961 г.? Впрочем, будем снис­ходительны. После опубликования проекта Основ гражданского законо­дательства был все же случай, когда один из диспутантов, исключив из него все нормы о гражданах, представил его как проект Основ хозяйст­венного законодательства. Но об этом разве приходилось когда-нибудь серьезно спорить и есть ли смысл сегодня вспоминать?

Пример третий: «В 1959 г. . О. С. Иоффе утверждал, что именно цивилисты предлагали кодифицировать все общие и стабильные нормы о хозяйственных отношениях, а вот, дескать (сплошное «дескать»! - Авт.), сторонники хозяйственного права против этого, то есть давал неверную трактовку позиции участников дискуссии» (с. 43). Почему же неверную? По источнику, на который сделана ссылка в процитированной В. К. Ма- мутовым работе, можно и сейчас восстановить тогдашние предложения сторонников хозяйственного права: в Основы гражданского законода­тельства хозяйственно-правовые нормы не включать, сводить эти нормы в единый кодекс пока преждевременно, регулировать хозяйственные от­ношения впредь целесообразно законами по отдельным вопросам хозяй­ственного строительства и субсидиарно соответствующими нормами гражданского законодательства[1323].

Пример четвертый: вопреки пессимистическим прогнозам цивили­стов, «возможность создания хозяйственного кодекса или основ хозяйст­венного законодательства доказана подготовкой соответствующих проек­тов» (с. 21). Так уже и доказана? Книжка под названием «Хозяйственный кодекс» и в самом деле появилась. Но такой возможности никто не отри­цал. Однако общей части в юридико-техническом, а не надуманном смысле как цивилисты и предсказывали, там нет. Не только все разделы хозяйственного законодательства, как обещали сторонники хозяйственно­правовой концепции, но даже все хозяйственные договоры представить в этой книжке не удалось. Не избежала она и многократных смысловых, а подчас текстуальных повторений гражданских законов, о чем цивилисты тоже предупреждали и что теперь полностью подтвердилось. Что же до­казано?

Пример пятый: «Нельзя не отметить, что за последние 10 - 12 лет работы, в которых бы действительно предпринимались попытки найти и рассмотреть вопросы, общие как для регулирования хозяйственных от­ношений, так и для регулирования отношений с участием граждан, стали сравнительно редким явлением»» (с. 8). Действительно редким? Не будем перечислять учебники: их уже издают и нередко переиздают семь вузов страны. Не станем говорить и о специальных работах, в которых почти всегда освещаются также общие вопросы. Сам В. К. Мамутов недоволен тем, что М. И. Брагинский и Г. С. Шапкина трактуют хозяйственные до­говоры как разновидность договоров гражданско-правовых (с. 22 - 23)[1324]. Расточаемые же им похвалы В. Ф. Маслову за то, что тот сосредоточен на правах граждан и не вторгается в отношения между организациями (с. 8), явно преуменьшены. Значение работ В. Ф. Маслова в том и состоит, что конкретный анализ в них базируется на широком использовании общеци- вилистических категорий[1325]. Напомним, однако, о важнейших общих рабо­тах ученых Харькова (о предмете гражданского права), Свердловска (о методе гражданско-правового регулирования, гражданском правоотно­шении, защите гражданских права), Москвы, Киева, Саратова (об ответ­ственности, об осуществлении и защите гражданских прав, о применении гражданских законов в судебной арбитражной практике), Алма-Аты (о праве собственности, о воле в договоре), Ленинграда (об обязательствах, о развитии цивилистической мысли) и несть им числа. Что же, перечис­ленные работы автору не нравятся, и потому он считает их несущест­вующими? Весьма возможно. Но уже было как-то замечено по аналогич­ному поводу: то, что Шекспир для Вас не существует, - это факт Вашей биографии, а не Шекспира.

Значительное место в брошюре В. К. Мамутова (12 страниц из 69) занимает оригинальное учение о цивилистических тупиках. Краеуголь­ные камни этого учения таковы: положения хозяйственного права под видом общепризнанных соединяются с логическими посылками права гражданского, и то, что носило характер научного вывода, сразу же пре­вращается, выражаясь языком автора, в «тупиковую ситуацию» (с. 25).

Тупик первый: «. Важнейшим достижением цивилистической мыс­ли считается понятие права оперативного управления имуществом». Но «всем ясно, что управление имуществом осуществляется. и органами хозяйственного руководства», составляя основу их компетенции, тогда как «согласно цивилистическим постулатам (канонам) управление и ком­петенция - категории (понятия) административно-правовые, а не граж­данско-правовые» (с. 25). Таким образом, одно исключает другое, и си­туация стала тупиковой! На самом же деле то, что «всем ясно», отнюдь ясно не всем: управление имуществом со стороны органов хозяйственно­го руководства признается оперативным лишь в хозяйственно-правовой теории; цивилисты это отвергают, а разработавший указанное понятие А. В. Венедиктов для того и называл соответствующее управление иму­ществом оперативным, чтобы не смешивать его с управлением админист­ративно-правовым. Что при таких обстоятельствах остается от тупика № 1?

Тупик второй: «Не обеспечивается фактически с позиций цивили- стического подхода и соблюдение принципа ответственности за вину. Получается тупик - применять санкции к должнику нельзя, так как он невиновен. Отказать в применении санкций тоже нельзя, ибо это, во- первых, подрывает принцип строгого соблюдения договорных обяза­тельств и, во-вторых, ущемляет интересы невиновного. кредитора» (с. 30 - 31). На самом же деле цивилисты отстаивают только первое по­ложение: невиновный должник отвечать не может. Все остальное - твор­чество самого В. К. Мамутова, не разделяемое, помимо цивилистов, большинством его единомышленников. И поделом, так как добиваться соблюдения договоров за пределами вины не менее тщетно, чем объяв­лять невиновность кредитора субъективным основанием ответственности невиновного должника. А вне продуктов этого почти целиком индивиду­ального творчества не все, конечно, бесспорно, но ясно абсолютно все. Каковы в таком случае истоки тупика № 2?

Тупик третий: анализ внутрихозяйственных отношений цивилисты устремляют, вопреки неоспоримой очевидности, к доказыванию того, что «это или неправовая проблема или, во всяком случае, не гражданско­правовая». В результате опять создается тупиковая ситуация, когда, «с одной стороны, есть проблема., которой занимаются. именно цивили­сты», между тем как, «с другой стороны, оказывается, что это не их про­блема» (с. 28). На самом же деле природа внутрихозяйственных отноше­ний лишь объявлена очевидной сторонниками хозяйственно-правовой теории. Сама по себе она далеко не очевидна. Поэтому цивилисты не пре­ступают границ своей науки, выявляя аналитическим путем, причастны ли такие отношения к гражданскому праву или выходят за его пределы. Не бесспорен также вопрос, кто эффективнее помогает практике - под­держивающие необходимость правового регулирования горизонтальных внутрихозяйственных отношений или отвергающие ее. Ведь и до сих пор не удалось подтвердить существование такой необходимости хотя бы единственным, но только реальным, а не вымышленным, примером, когда притязание внутрихозяйственного подразделения обращается в виде субъективного права не к администрации предприятия, а к другому внут­рихозяйственному подразделению. Но тогда кто же в действительности зашел в тупик № 3?

Тупик четвертый: «Цивилистическая догма, согласно которой. метод равенства. является единственно приемлемым для горизонталь­ных хозяйственных отношений», не мирится с зачастую вводимым при­оритетом прав одной стороны перед правами другой, ибо «приоритет и равенство - это все-таки не одно и то же» (с. 33 - 35). На самом же деле несовместимость приоритета с равенством - открытие не более фунда­ментальное, чем несовместимость виновной ответственности с соблю­дением договора. Недаром сам его автор на всякий случай оговаривает, что не в любых условиях, а только «в пределах того равенства, о кото­ром говорят цивилисты, приоритета быть не может» (с. 34 - 35). Иначе говоря, без замены цивилистического равенства хозяйственно-правовым из тупика не выйти. Тем не мене из него беспрепятственно выходят преимуществ прав заказчика перед правами бытового ателье, подчинен­ность работы магазина запросам покупателя, приоритет интересов на­нимателя в отношениях по жилищному найму и т. п. Не доказывает ли это, что, подобно своим собратьям, иллюзорен и тупик № 4?

Тупик пятый и последний: «Давно уже обособились в самостоятель­ную процессуальную отрасль» нормы о хозяйственных спорах, а это не мирится с представлениями о единстве предмета и метода гражданского права, ибо «если бы они были едиными, то было бы и единое процессу­альное законодательство» (с. 35 - 36). Как появился такой аргумент и в чем его доказательственная сила, - отгадать невозможно. Неразгаданная тайна обернулась еще большей загадкой, как только ее хранителем стал тот, кто не предполагает «заниматься, как это делают многие цивилисты, высшим юридическим пилотажем» и кого влечет преимущественно «кро­потливая черновая работа» (с. 60). Насколько нужно было пренебречь кропотливостью, чтобы, пропустив многие бьющие в глаза факты, не за­метить (снова не заметить!) существования между материальным и про­цессуальным правом опять-таки не «жесткой функциональной», а всего лишь «корреляционной связи»! Между там подобная невнимательность бесследно не проходит. Иди теперь объясняй, почему рассмотрение граж­данских споров и судом и арбитражем - тупик, а рассмотрение хозяйст­венных споров тем и другим органом (не сбрасывать же со счетов колхо­зы?) - «внетупиковая ситуация». Не дальновидней ли было поставить точку где-нибудь на четвертом тупике и вовсе не обращаться к тупику № 5?

После ознакомления с тем, как строились цивилистические тупики, трудно, казалось бы, рассчитывать на нечто еще более ошеломляющее.

Присоединенные к тупикам парадоксы? Но, не отличаясь от тупи­ков, они уже не могут представить особого интереса. Разве что для по­полнения авторской коллекции лишним фактом следует напомнить о рекомендации - ради усиления договорной дисциплины ввести безви­новную ответственность (с. 30 - 31) и одновременно ради упрощения ответственности заменить реальное взыскание санкций учетно-номи­нальными «штраф - претензиями»[1326].

Реклама и самореклама? Ее, конечно, намного больше, чем подска­зало бы чувство меры. Чего стоит одно лишь косвенное возвеличение собственного вклада в усиление роли правовой работы и юридической службы на предприятиях (с. 47)! Но к дискуссии это касательства не име­ет, соотношение науки и самолюбования известно всем, а выбор пропор­ций между бурным восторгом и спокойным повествованием - дело вку­сов каждого.

Провозглашение надуманных достижений? Но они настолько сродни рекламе, что распознаются без особого труда. Говорят, например: форми­рование единого механизма правового регулирования хозяйственной дея­тельности на базе единства горизонтальных и вертикальных хозяйствен­ных отношений - вот в чем главное преимущество хозяйственно­правовой концепции перед цивилистической (с. 5 - 6). Однако с гораздо большим основанием можно было бы сказать: в то время, как хозяйствен­но-правовой концепции не по плечу всеобщий охват ни горизонтальных, ни вертикальных хозяйственных отношений[1327], цивилистическая концепция нацеливает по крайней мере на единое регулирование всех складываю­щихся в советской экономике имущественно-стоимостных отношений.

Фантастические диагнозы и прогнозы? Разумеется, нужна невообра­зимая и фантазия, и смелость, чтобы утверждать, будто С. С. Алексеев, С. Н. Братусь, Р. О. Халфина и другие «наиболее дальновидные цивили­сты. поняли» неизбежность отделения общецивилистических проблем от цивилистической науки и потому перешли на кафедры и в секторы теории государства и права (с. 54 - 55). Истинность этого утверждения едва ли адекватна его безапелляционности. И все же можно позавидовать заложенной в нем силе проникновения в глубокие тайны не только юри­дической науки, но и сокровенных мотивов поведения отдельных ее дея­телей.

Полемика с выводами, не вытекающими из критикуемых позиций? Так ведь сколько раз это уже было! И если нужны другие примеры, вот еще один. Имея в виду возможность несовпадения отрасли права с отрас­лью законодательства, харьковские цивилисты иллюстрируют ее тем, что иногда в ГК РФ включаются административно-правовые нормы, как и нормы гражданского права появляются в комплексных законодательных отраслях[1328]. Ориентирует ли эта иллюстрация хотя бы отдаленно на отво­димую предмету и методу регулирования роль в образовании отраслей права и отраслей законодательства? Как будто бы ни в малейшей степе­ни? А нет: «Таким образом, по предмету регулирования выделяются от­расли законодательства. Отраслью же права признается совокупность гражданско-правовых норм, входящих в различные отрасли законода­тельства, независимо от их предмета, т. е. отрасль гражданского права конструируется уже по существу по методу регулирования» (с. 61).

Однако, если все только что сказанное уверило читателя в том, что сенсаций не будет, он ошибается. Самое сенсационное, а по расчетам ав­тора, наиболее убийственное для цивилистической концепции припасено под конец. Неизлечимый органический порок этой концепции состоит, оказывается, в том, что главной ее задачей объявлена «не разработка на­учных основ совершенствования законодательства и практики его приме­нения на основе теоретического анализа, а формулирование и обоснова­ние категорий и понятий» (с. 53). Между тем до сих пор считалось, что в категориях и понятиях отражаются объективные закономерности иссле­дуемых явлений и что наука не возникает, пока такие закономерности остаются не распознанными. Но, как знать, быть может, мы стоим в пред­дверии поистине ошеломляющего открытия методов «разработки науч­ных основ совершенствования законодательства» без «формулирования и обоснования категорий и понятий»?

Увы, реальных надежд для такого предположения автор почти не ос­тавляет. Скорее наоборот, дела его с категориями и понятиями настолько плачевны, что вполне проясняется настойчивое желание каким-то обра­зом обходиться без них.

В давным-давно прошедшие времена - около 30 лет тому назад - со­ветской правовой науке пришлось вести решительную борьбу с против­никами так называемых общих понятий, охватывающих явления однопо­рядковые, но классово-противоположные, например, буржуазное и со­циалистическое государство и право. На первый взгляд, отвергнутая по­зиция казалась более чем революционной: между буржуазным и социали­стическим государством и правом нет и не может быть ничего общего! При спокойном же рассмотрении выявилась ее теоретическая бесплод­ность и практическая неприемлемость. Без общего нет противоположно­го, а без смены противоположностей немыслим эволюционно-револю­ционный процесс. Марксизм - венец философской и экономической мыс­ли, но одновременно антипод своих логических и исторических предше­ственников. Социалистическое государство и право противоположны буржуазному и вместе с тем являются высшим историческим типом госу­дарства и права.

Изложенные истины должны бы быть В. К. Мамутову хорошо из­вестны. Но в полемике с цивилистической концепцией он этого никак не обнаруживает. Наоборот. Издается, например, работа о развитии цивили- стической мысли в СССР, - значит, не без иронии замечает В. К. Маму­тов, «имеется в виду развитие в СССР явления, известного в дореволюци­онный период» (с. 9). А разве может быть иначе? В том - то и суть иро­нии, что, по его мнению, только иначе и может быть. Тут мы и подошли к чрезвычайно ответственному месту, задуманному специально для того, чтобы окончательно сразить читателя именно в момент, когда он приго­товится перевернуть последнюю страницу: «По логике цивилистической концепции получается (давненько не встречалось это словосочетание в нашей литературе. - Авт.), что между отношениями социалистических предприятий и отношениями между производственными единицами со­циалистических производственных объединений больше разницы, чем между отношениями социалистических предприятий и отношениями ка­питалистических предприятий» (с. 66). Спору нет, не только у производ­ственных единиц, но и, скажем, у советской милиции больше общего с советскими же предприятиями, чем с капиталистическими. Но вот неза­дача: на смену буржуазным предприятиям приходят советские предпри­ятия, а не милиция, точно так же, как на смену буржуазной полиции при­ходит советская милиция, а не предприятия. Почему? Да потому, что бы­вает общее в разном и общее в противоположном. Так в реальной дейст­вительности происходит и точно таким же образом «по логике цивили- стической концепции получается».

Но хватит о концепциях. Пора задуматься и о значении понятий. К чему приводит высокомерное к ним отношение, - в этом В. К. Мамутов мог неоднократно убедиться на собственных неудавшихся попытках со­вершенствования законодательства без понятий. Так не настало ли время для испробования противоположного пути: сперва разработать обосно­ванные научные понятия и уже после этого вносить рекомендации о спо­собах улучшения хозяйственного законодательства с выработкой опти­мальной его системы?

Если бы не отмеченная действительно важная для прочного союза юридической науки с хозяйственной практикой проблематика, ответ на публикацию В. К. Мамутова мог бы быть значительно короче. Как лите­ратурное явление его брошюра интересна разве лишь тем, что рецепты, по которым она написана, выдаются за недостатки учения, против кото­рого она обращена. В избавлении от подобных наклонностей автор и впредь не будет обойден ни дружеским вниманием, ни товарищеской по­мощью. Но общий успех в этом полезном начинании зависит в первую очередь от него самого.

Печатается по: Правовая наука Казахстана / Отв. ред. М. А. Ваксберг.

Алма-Ата, 1978. С. 119 - 131.

<< | >>
Источник: Иоффе О. С.. Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории «хозяйствен­ного права». 2009

Еще по теме О. С. Иоффе О. А. Красавчиков* О КРИТИКЕ НАУКИ И НАУЧНОСТИ КРИТИКИ:

  1. СТОРОННИКИ, КРИТИКИ, КРИТИКИ КРИТИКОВ
  2. Материалистическая философия в Англии и Франции В философии XVIII в. объектом критики стала, помимо средневековой схоластики, метафизика XVI-XVII вв. В частно­сти, критике подвергался умозрительный характе
  3. Одиннадцать разрывов преемственности В шестидесятые годы, когда количество социальных критиков, смотревших вперед, превышало количество критиков, смотревших назад, стало обычным определять, по крайней мере, одиннадцать разрывов
  4. 4. КРИТИКА РЕЛИГИИ
  5. Тест 11. Как Вы относитесь к критике!
  6. 5.4.1. Критика и благодарность
  7. 3. УНИВЕРСАЛЬНАЯ КРИТИКА ЯЗЫКА
  8. Критика негритюда и африканского дискурса
  9. Критика концепции репрезентационизма
  10. ПРИНЦИПЫ КРИТИКИ БУРЖУАЗНОЙ ФИЛОСОФИИ И ФИЛОСОФСКОГО РЕВИЗИОНИЗМА