§ 1. Парижский Парламент в государственном механизме Франции

В XIV веке во Франции продолжается осмысление королевской власти, предназначения монарха, его личных обязанностей как главы государства, развиваются идеи о публичном характере королевской власти, о служении короля не личным интересам, а королевству, общей пользе и общественному благу.

Общественная и политическая мысль XIV-XV вв. трактовала общественное благо, пользу (bien publique) как порядок, единство, справедливость и мир в обществе. Общественному благу противопоставлялось благо личное, частное (bien particulier). К частному благу людей подвигали пороки, и поэтому оно часто представлялось причиной социальных потрясений и бедствий^[185].

Однако изменяется субъектный состав защитников «общего блага королевства и подданных».

В XIV-XV вв. забота об «общем благе короля и королевства» становится приоритетом не только для монарха, но и для деятельности Высшего суда королевства как «продолжения политического института короля».

Так, согласно Указу от 25 августа 1302 г., деятельность Парламента направлена на «общее благо нашего королевства»^[186]; в соответствии с Указом от 28 июня 1337 г. - «на благо и пользу нас и наших подданных»^[187]; согласно Указу от 28 апреля 1364 г. функция чиновников Парламента квалифицируется как «защита общего блага королевства и его подданных»^[188]; в Указе от 19 ноября 1393 г. главная цель - «польза и благо публичных вещей»^[189].

На открытии Генеральных штатов 1484 г. канцлер Франции заклинал всех собравшихся: « да не растлите души свои честолюбием и алчностью, но примите на себя устройство общественных дел и забудьте о личных

190

выгодах»^[190].

Таким образом, с момента становления Высшего суда Франции забота «об общем благе королевства» становится обязанностью не только короля, но

и его советников.

Кроме того, показателен в данном контексте тот факт, что парламентарии добавили к своим обязанностям заботу не только «об общей пользе государства», но и «об общем благе самого короля».

Продолжает развиваться идея короны как «служения» (office) на благо и спасение королевства и подданных.

Французский историк и политический деятель Франции XV в. Жан Жувеналь говорил королю, что тот получает королевство «не в сеньорию, но лишь во владение, и имеет право только на способ управления и пользования и только в течение жизни», что он лишь «администратор, опекун и куратор в

191

своих делах»^{[191] [192]}.

Никола Орезм, французский ученый и философ XIV в., в своих трудах также говорил о монархе как пользователе, а не собственнике короны, как

192

управителе и администраторе .

Канцлер Парижского университета Жан Жерсон (XIV-XV) напоминал королю, что он «не частная персона, а общественная власть, служащая

193

спасению королевства»^[193].

Французский юрист XVI в. Ф. Отман в своем труде «Франкогаллия» 1573 г. также рассуждал о французской короне как «служении» на благо государства.

Все данные суждения, вытекающие из принципа «общего блага», отражали процесс отделения персоны монарха от его функций и оформления суверенитета не персоны, но власти государя, выраженного в теории «двух

195

тел короля»^[195].

В контексте осмысления института государственной службы, обязанностей чиновников королевства, политическая мысль того времени взяла направление и на дальнейшую трактовку обязанностей монарха как главы государства, которые со временем, по мере расширения домена, увеличения численности служб и профессионализации управления, лишь возрастают.

Обращаясь к королю Карлу VII Победоносному (1422-1461), Жан Жувеналь писал: «Вы должны учитывать, понимать и знать, что королевское достоинство есть великое бремя, труд и работа» (курсив мой. - Е.К.)^[196].

Канцлер Парижского университета Жан Жерсон (XIV-XV) так наставлял короля своими проповедями: монарх ответственен за все происходящее в государстве, «око господина хранит дом, око подчиненного

197

не уследит за домом»^[197].

Между тем, как считали мыслители того времени, король Франции не только глава государства, гарант справедливости и законности в стране, но и обычный человек - «бренное тело», лишенное всякой сакрализации, который не может знать все, который подвержен грехам и искушениям, как все люди, болезням, и которому нужен отдых, забота и лечение. «Государь не Бог, он

~ 198

смертный человек, и грешен»¹.

Но главная мысль заключалась в том, что король, как и все обычные люди, может ошибаться, он может поступиться общим благом, общественной пользой.

Политический деятель XV века Жан Жувеналь дез Юрсен советовал своему брату, который стал канцлером Франции: «король может ошибаться, если королевские письма неразумные и странные, лучше не сразу скреплять их печатью, а постараться переубедить короля, в противном случае отметить, что подписано по его прямому приказу. Что-то можно решить и без монарха, лишь позднее узнать его мнение. При принятии какого-либо решения идти на любые меры, лишь бы отстоять истину, ведь король иногда тверд в своем мнении, которое иногда бывает неразумным» (курсив мой. - Е.К.)^{[198] [199]}.

Некоторые французские юристы видели иное решение проблемы ошибочности действий монарха.

Так, французский юрист XVI в. Ф. Отман в своем труде «Франкогаллия» 1573 г. пришел к выводу, что поскольку король всего лишь обычный человек, он не может принимать решения единолично: «королю не дозволяется единолично без власти общественного совета решать что-либо из того, что распространяется на государство в целом» (курсив мой. - Е.К.)^[200].

Тема «профессиональной состоятельности» короля со временем становится все более угрожающей. Становится очевидным, что если монарх не справляется со своими обязанностями, не служит «общественной пользе», наконец, заблуждается как обычный человек, появляется возможность отстранения последнего от трона.

А что же тогда происходит с королевской властью?

Ученые, философы и легисты того времени доработали высказанную прежде концепцию «трона правосудия», только теперь дав ответ на вопрос: что есть это?

«К его (королю) высокому трону правосудия, где восседает и покоится королевская власть. А кто есть этот трон правосудия? Нет нужды мне его называть; каждый это знает. Это почтеннейший двор Парламента...мистический трон» (курсив мой. - Е.К.)^[201].

Описанию и анализу «мистического тела», главой которого был король, посвящен трактат члена Королевского совета Клода де Сейсселя «Великая французская монархия» 1515 года.

Согласно данному трактату, «в качестве естественных ограничителей королевской власти выступают три узды (freins): религия, правосудие и полиция. Правосудие осуществляют парламенты, которые ограничивают абсолютную власть короля. Их прототипом являлся римский Сенат. Если следовать римскому закону об оскорблении величества, согласно которому данное преступление включало в себя не только императора, но и «именитых людей, которые составляли часть нашего совета и нашей консистории и особенно сенаторов, поскольку они составляли часть нашего тела», то Парламент Парижа имеет равное королю достоинство и статус, а, кроме того, является частью corpus mysticum государя» (курсив мой. - Е.К.)^[202].

Таким образом, именно Парламент - это «мистический трон правосудия», воплощающий королевскую власть. Персона монарха не вечна, в то время как его «политическое тело, корона», коим Высший суд королевства является продолжением, символизирует «неумирающее тело государства».

Стоит отметить, что соответствующая идентификация королевского суда - инициатива, по большей части, самих парламентариев. Именно общественная и политическая мысль того времени, большую часть которой составляли взгляды самой парламентской среды, выработала и применила соответствующую теорию «двух тел короля» к Парламенту.

Параллельно с развитием вышеназванных идей, возрождались воззрения на персону короля как на «императора в своем королевстве»,

203

источника законов и высшего судью государства .

Сформировавшиеся еще в раннем Средневековье и получившие дальнейшее развитие по мере превращения монарха из сюзерена в суверена, данные концепции нашли последователей и в рассматриваемый период времени, но особенно они стали звучать, начиная с XVI в. - в период становления абсолютизма в средневековой Франции.

Уже в 1538 г. вновь появляется формула: король - это Бог на земле. В XVI веке монарх приобретает ни с чем несравнимый высокий социальный статус, дети царской семьи именуются «детьми Франции». Именно в этот период старое обращение к государям - Его королевское Высочество (Altesse) - начинает переименовываться на Величество (Mageste)^{[203] [204]}.

Знаменитый юрист Шарль де Грассай в своем трактате «Регалии Франции» («Regalium Franciae libri duo») 1538 г. так пишет: «король Франции - высший сеньор и наиболее прославленный, чем любой другой король. Король Франции - как звезда юга среди облаков Севера. Король Франции называется вторым солнцем на земле. Король Франции назывался уполномоченным заместителем и викарием Бога. Король Франции совершает чудеса и исцеляет золотуху. Король Франции как единый телесный Бог» (курсив мой. - Е.К.)^[205].

Более решительную позицию в отношении абсолютной власти государя занимал адвокат Парижского Парламента Шарль Дюмулен. В 1539 году Дюмулен публикует сочинение под называнием «Рассуждения о порядках

Парижа». Согласно данному труду, «Парламент, который мог контролировать действия короля, юридически недействителен, поскольку право назначать судью должно входить в законные полномочия короля. Советники Высшего суда королевства обладают лишь полномочиями, но не абсолютной властью. Эти полномочия - концессия от короля. В каждой части королевства монарх есть источник правосудия, имеющий все полномочия и обладающий абсолютной властью» (курсив мой. - Е.К.)^[206].

Известный французский правовед и мыслитель Жан Боден (1530-1596) в своей работе «Шесть книг о республике» 1576 г. так рассуждал о суверенной власти: «суверенитет есть абсолютная и постоянная власть

207

государства»^[207].

Данной власти присущи признаки постоянства, единства, абсолютизма. У суверенной власти есть несколько исключительных прерогатив, в числе которых право назначать должностных лиц и определять их служебные обязанности, право вершить правосудие в последней инстанции.

Лучшая форма правления по Бодену - монархия: «что я еще могу добавить о королевской власти, которая, безусловно, ближе всего к природе, и утверждена Богом, отцом природы» (курсив мой. - Е.К.)^[208].

Соответственно, идеальная форма правления - это королевская монархия, которая и существует во Франции в XVI веке.

Выдающийся французский юрист XVI в. Г и Кокиль также рассуждал о единоличной, абсолютной власти государя. По его словам, «король есть

209

монарх и не имеет вовсе соправителя в своем королевстве»^[209].

«Все видные юристы того периода - Шарль Дюмулен, Жан Боден, Ги Кокиль - различают сеньориальную монархию и королевскую монархию.

Первую они отвергают, ибо в ее рамках власть короля распространяется на

210

тела подданных...»^[210].

Таким образом, король продолжал считаться главным сувереном королевства, «императором и викарием Бога на земле».

Соответствующие направления в философско-научной среде XIV- XVIII вв. существовали, осмысливались и развивались учеными, юристами параллельно, враждуя друг с другом и перетягивая политические умы то в одну, то в другую сторону.

По словам современных историков, в этом образе короля - простого человека, делегировавшего свои полномочия профессиональным учреждениям короны, с одной стороны, и верховного правителя, с другой, изначально был заложен конфликт. Эта двойственная природа королевской власти была неустранима, что явилось краеугольной темой в политической философии во Франции, вплоть до конца Старого порядка, пытавшейся разрешить этот конфликт^[211].

Однако именно наличие «неоднозначного» образа монарха, развития параллельно двух взглядов на природу государственной власти, а также самого существования Парижского Парламента как «продолжения политического института короля», как «мистического трона правосудия», где покоится королевская власть, обусловили появление в современной историко-правовой науке тенденцию «развенчания», или «игнорирования», абсолютизма в средневековой Франции.

Так, некоторые ученые разделяют французскую историю периода Средневековья на два этапа: 1) судебная монархия - период до правления династии Бурбонов; 2) административная монархия - начало правления Бурбонов и далее^[212].

В данном контексте интерес представляет именно второй период - «монархия административная», или, исходя из классической периодизации, «монархия абсолютная», поскольку соответствующий период французской истории представляется неоднозначным, обладающим определенной спецификой в связи со статусом и ролью Парижского Парламента в системе королевских органов Франции.

Традиционно, когда говорят об абсолютизме, понимают, прежде всего, классический абсолютизм во Франции. Когда говорят о французском абсолютизме, прежде всего, понимают его государственный аппарат.

История французской государственной машины действительно впечатляет.

По подсчетам историков, уже в начале правления короля Франциска I (1515-1547) в государственном аппарате работал 4041 чиновник. «Уже в ту пору христианнейший король Франции превосходил всех своих европейских собратьев по числу служивших ему людей, составлявших 0,22% населения

213

королевства»^[213].

С начала правления династии Бурбонов государственный аппарат французского королевства еще больше увеличивается. Этот рост шел как за счет увеличения численного состава ранее существующих органов - парламентских (в частности, Парижского Парламента) и иных суверенных курий, так и за счет создания новых структур и звеньев управления, например системы «советов», зачастую дублирующих старые корпорации и конкурирующих с ними.

Кроме того, как было отмечено ранее, именно в этот период набирают новую силу идеи о монархе как императоре в своем королевстве, как посланнике Бога на земле. Именно король обладает абсолютной властью в государстве, «его собственным движением» управляется королевство.

Однако, как отмечает отечественный историк Уваров П.Ю., «слишком велика оказывается пропастъ между теоретическим уровнем обоснования королевских прерогатив и суверенитета, образами власти, запечатленными в ритуалах, публичных церемоний и реальной практикой отправления власти и правосудия, представлявшей собой борьбу группировок, клиентел и весьма своевольных корпораций, принуждавших монарха и его правительство к маневрированию и к поиску компромиссов» (курсив мой. - Е.К.)^[214].

По его словам, «наблюдается странная закономерность: чем больше мы узнаем о повседневности политической власти, тем реже исследователи пользуются термином «абсолютизм». Этот новый ракурс привел одних авторов к демонстративному развенчанию термина «абсолютизм», а других - к простому игнорированию его в своих практических исследованиях. Возможно, к еще более неожиданным последствиям может привести изучение механизмов практического взаимодействия государства с любым из

215

его подданных»^[215].

Так, заслуживает внимание в данном контексте позиция исследователя Николаса Хеншелла, который в своей книге «Миф абсолютизма. Перемены и преемственности в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени» опровергает существование абсолютизма в средневековых Англии и Франции.

В соответствии с его позицией значение слова «абсолютный» настолько универсально, что историки используют его по своему усмотрению, то есть по отношению к любому монарху, обладающему какой- либо властью.

Однако, по его убеждению, термин «абсолютизм» неразрывно связан с несколькими утверждениями: 1) «абсолютизм» по сути своей деспотичен. При нем ущемляются права и привилегии подданных и попирается мнение тех учреждений, которые были призваны их защищать. 2) «Абсолютизм» автократичен. Он не обращается к консультативным механизмам, диалог при таком режиме не поощряется, а принятие решений централизовано (курсив мой. - Е.К.). Государи отодвигают на второй план сословные представительства и корпоративные организации, через которые ранее осуществлялся обмен мнениями с властными группировками. 3) «Абсолютизм» бюрократичен. Он действует независимо от корпоративных организаций, обладающих собственной властью и интересами (курсив мой. - Е.К.)^{[216] [217]}.

Также, по его мнению, определение абсолютной власти имеет особую специфику. Во-первых, такая власть исключает право на сопротивление или на условную верность; во-вторых, при абсолютной власти государственные дела являются прерогативой монарха, а не находятся в ведении

217

аристократических советов или сословного представительства .

В заключение, Хеншелл делает вывод о том, что существование теории «абсолютизма» во Франции сомнительно по двум причинам. «Во-первых, существовавшие во Франции представления о монархии не имеют с ней ничего общего. В них нет того, что считается характерным признаком теории «абсолютизма» - ни особого акцента на государственную власть, ни пренебрежения к правам и привилегиям подданных. Во-вторых, в основном концепция французской монархии не отличается от английской теории государства, которая, согласно общему убеждению, «абсолютистской» никогда не была. В раннее Новое время определяющим было различие между ограниченной монархией и деспотией, которые олицетворяли собой два противоположных взгляда на права подданных. Между монархией ограниченной и абсолютной, которые были фактически двумя аспектами одного явления, разницы не усматривали. Идеология «абсолютизма» была просто идеологией монархии: она заключалась в том, что в некоторых случаях управление окажется более эффективным, если будет сосредоточено в одних руках»^[218].

Безусловно, данная точка зрения заслуживает внимания, является интересной и, в основных моментах, обоснованной. Тем не менее, развенчание существования «абсолютизма» в средневековой Франции - позиция довольно радикальная.

Абсолютная монархия во Франции - явление неоднозначное, имеющее различный характер на протяжении всего своего существования в период XVI-XVIII вв. Абсолютизм при правлении короля Франциска I (1515-1547) и аналогичное явление в ходе правления короля Людовика XIV (1643-1715) нельзя рассматривать как единый феномен, невозможно проанализировать по одинаковым критериям и признакам.

Если во времена правления короля Франциска I господствовала точка зрения члена Королевского совета Клода де Сейсселя о «трех уздах для монарха - государственных учреждений, религии, законов», то, как отмечают историки, уже при власти короля Генриха II (1574-1589) ни о каких «уздах монархии» речь уже не шла, король был свободен в своих решениях^[219].

Однако, несмотря на разнообразный характер абсолютной монархии в различные ее эпохи, одно остается неизменным - это существование и активная деятельность Парижского Парламента.

И во времена «абсолютного правления» королей Франции Высший суд королевства не переставал себя считать «продолжением политического тела короля», «мистическим троном правосудия», в коем покоится королевская власть, представляющим государя во время его отсутствия.

По словам отечественных историков, Парламент считал себя «непременным участником осуществления королевского суверенитета. В идеале личная власть короля и власть суда мыслились как нераздельные формы проявления неделимого суверенитета»^[220].

Как удачно выразился один из парламентариев Жан Лекок де Курбвиль 3 марта 1648 г., «власть Парламента не отделена от королевской; напротив, королевская власть находится в Парламенте как в своем сосредоточении»^[221].

Соответственно, уже само существование такого государственного органа, как Парижский Парламент, в независимости от различных эпох истории, направляет исследователей к неоднозначному мнению по поводу абсолютизма во Франции.

Более того, невозможно обойти вниманием тот факт, что короли Франции на протяжении XVI-XVIII вв. вынуждены были объявлять, отстаивать, провозглашать свои абсолютные полномочия, иногда даже специально указывая на место Парижского Парламента в системе государственного механизма Франции.

Именно данную цель преследовал король Людовик XIV (1643-1715), обращаясь к парламентариям 13 апреля 1655 г. во время заседания Парламента. Так, молодой король Людовик XIV, возвращаясь с охоты, вошел неожиданно в зал и сказал: «все знают, как решаются проблемы в моем государстве и насколько опасны последствия. Я узнал, что Вы вносили поправки в указ, который был до этого прочитан и зарегистрирован в моем присутствии. Вы думаете, государство - это Вы? Государство - это я!»^[222]

Также король Франции Людовик XV (1715-1774) напоминает Парижскому Парламенту принципы абсолютной монархии. 3 марта 1766 г. король в ходе торжественного заседания Высшего суда королевства, впоследствии названного «заседанием порки», указал парламентариям, что только в его особе пребывает суверенная власть^[223].

Таким образом, в условиях функционирования Парламента, обладающего столь существенными полномочиями, французские короли просто вынуждены были напоминать о своей власти чиновникам, постоянно провозглашать «абсолютизм».

Примечательна в данном контексте и роль Высшего суда королевства в процессе свержения абсолютной монархии на пути к Великой французской революции 1789 г.

Как отмечают историки, внешнеполитические неудачи короля Людовика XV привели к тому, что впервые за многие десятилетия во Франции возникла политическая оппозиция королю. В отличие от прошлых времен, когда вызов королю традиционно бросала родовая знать, недовольная ущемлением своих прав и привилегий, на этот раз главной

~ ~ 224

организующей силой оппозиции являлось именно «дворянство мантии».

Парижский Парламент, считая себя гарантом законности и

справедливости страны, всегда выступал с критикой «абсолютизма».

В последние годы правления Людовика XV парламенты неоднократно отказывались поддерживать различные реформы, предлагавшиеся

правительством, а также регистрировать королевские указы по различным вопросам.

Так, в 1749 г. ими была отвергнута реформа налогообложения, а в 1763 г. они выступили против намерения правительства отказаться от регулирования хлебной торговли. В 1787 г. Парижский Парламент отказался регистрировать королевский указ, вводящий всесословный земельный налог, заявив, что такое решение может принять только сам французский народ в лице Генеральных штатов.

Препятствуя проведению реформ и вынося ремонстрации на королевские акты, именно Парижский Парламент сплотил вокруг себя ^[224]

оппозицию монархии, тем самым способствуя ее падению (курсив мой. - Е.Г.)^[225].

Соответственно, в условиях существования и активного участия в политической жизни страны такого государственного органа, как Парижский Парламент, претендующего на звание «продолжения политического института короля», носителя власти и суверенитета королевства, период абсолютной монархии во Франции представляется неоднозначным. Очевидно наличие специфических черт французского «абсолютизма», открывающего огромные возможности для дальнейших исследований.