§ 2. «Контрольные полномочия» Парижского Парламента

Помимо высшей судебной инстанции королевства Парижский

Парламент являлся своеобразным органом конституционного контроля, главным орудием которого было «право ремонстрации».

Справедливо можно заметить, что Франция - родина кодификации права, т.к.

Можно выделить следующие виды королевских указов:

1) ордонансы - указы, которые распространялись на все население королевства;

2) эдикты - указы, адресованные отдельной провинции или сословию;

3) декларации - указы, изменяющие действующие законодательство;

4) патенты - указы, устанавливающие привилегии для конкретных лиц. Все королевские указы издавались королевской канцелярией, а за

Парижским Парламентом было закреплено право регистрации королевских указов, которые только после этого считались вступившими в законную силу. Право регистрации возникло из изначальной присущей парламентарием процедуры публичного оглашения королевских писем и указов: такое объявление делал президент Парламента в конце слушанья дел после вынесения приговоров. Если же рассмотрение дел велось в спешке, то судебный исполнитель обычно публично оглашал письмо или указ короля из окна здания Парижского Парламента. После оглашения королевского акта

454

уже никто не мог отговориться его незнанием^[454].

Регистрация королевского акта всегда фиксировалась в специальном регистре суда с помощью формулы - «прочитан, объявлен, зарегистрирован» (lecta, publicata, registrata). В протоколах Парламента также закреплялась сделанная регистрация формулой «списан с оригинала» (collation facta est), указывалась дата, мнение Г енерального прокурора по поводу регистрации и имя секретаря^[455].

Такая процедура, внешне казавшаяся чисто технической, в действительности давала скрытую возможность тормозить введение в действие новых указов и тем самым оказывать влияние на законодательную деятельность в государстве.

Так, если Высший суд королевства не был согласен с указом, считал его несоответствующим духу времени, потребностям государства, «интересам короля», он отказывался его объявлять - регистрировать.

Данное право отказа в регистрации королевских указов под предлогом несоответствия их общему духу законодательства страны, а также последующее исправление парламентариями законопроекта на свое усмотрение, получили название «право ремонстрации» (remontrances)^[456].

Согласно ст. 21 Ордонанса «О реформировании королевства» от 23 марта 1302 г. судьи не обязаны были исполнять команды короля в случае,

457

если у них имелись «справедливые причины не делать это»^[457].

В соответствии со ст. 10 Ордонанса «Об апелляциях в Парламенте, уголовном процессе, парламентских каникулах и ответственности нижестоящих судей» от декабря 1344 г. королевские акты, наносящие ущерб государству или частным интересам, подлежат игнорированию со стороны Парламента, который должен либо аннулировать соответствующий акт, либо вернуть обратно монарху с указанием причины^[458].

Как отмечают исследователи, Парижский Парламент обладал, по сути, своеобразным правом отлагательного вето в отношении королевских

459

актов^[459].

Данное право Высшего суда королевства подтверждала и ст. 70 Ордонанса «Об организации правосудия» от января 1493 г. В силу данной статьи «если королевские акты были выпущены из-за назойливости просителей, невнимательным или иным образом, а также существует какая- либо трудность в выполнении их, суд должен сообщить об этом королю»^[460].

Так, Парижский Парламент отказался объявлять - регистрировать письмо англо-бургиньонских властей с намереньем отменить старые свободы церкви Франции^[461].

10 июля 1469 г. Парламент отказался регистрировать указ, дарующий дяде короля герцогу Рене Анжуйскому право скреплять указы печатью из желтого воска, видя в этом посягательство на атрибуты королевства, поскольку именно такой печатью скреплялось большинство актов монарха^[462].

25 августа 1479 г. Парижский Парламент долго принимал решение, регистрировать ли указ короля о передаче земель Нёф-ле-Шатель в графство Монфор, которое принадлежало герцогу Бретонскому, заботясь о целостности королевского домена^[463].

В 1525 г. Высший суд королевства внес ремонстрацию в указ монарха о «конце королевского вмешательства в судопроизводство Парламента»^[464].

Факт ремонстрации и внесения исправлений в королевский указ отражался специальной формулой в регистрах Парламента: «проверен, прочитан и исправлен» (visa, lecta, correcta)^[465].

В случае если король настаивал на первоначальном проекте своего указа, данный неисправленный проект возвращался в Парламент с королевским приказом (lettre de jussion) его зарегистрировать. Первый такой приказ датируется 19 июля 1367 г. о регистрации первоначального проекта указа, дарующего привилегии церкви Шартра^[466].

Если Высший суд королевства повиновался такому приказу, факт о регистрации королевского акта по прямому приказу монарха особо отмечался в регистрах: «прочитан и объявлен быстро и по прямому приказу короля» (lecta et publicata de expresso et iterato jussu seu precepto domini Regis)^[467].

В случае неповиновения парламентариев соответствующему приказу, преодолеть ремонстрацию Высшего суда королевства король мог только, применив процедуру «ложе правосудия» (lit de justice), то есть лично прийти на заседание Парламента и выразить свою волю - «с приходом государя нет более магистрата»^[468].

Прибытие короля в Парижский Парламент особо отмечалось в протоколах и было связано лишь с крупными политическими событиями, например, с провозглашением, а после отменой Кабошьенского ордонанса 1413 г.; принятием решений во времена парламентской Фронды (1648-1653)

469

и т.д.^[469]

Исследователи отмечают странный парадокс в применении процедуры «lit de justice». Данная процедура была предназначена для того, чтобы показать абсолютную власть и величие короля, однако на деле порождала обратный эффект - монарх Франции вынужден прийти в зал королевского суда и требовать, чтобы его приказ был исполнен, акт зарегистрирован^[470].

Более того, история знает случаи, когда парламентарии проверяли и отказывались регистрировать королевские указы и в присутствии самого монарха.

Так, во времена наиболее явного противостояния Парижского Парламента и королевской власти, а именно Парламентской Фронды (16481649) в феврале 1648 г. регентша Анна Австрийская потребовала от парламентариев ясного ответа на вопрос: претендует ли Высший суд королевства на то, чтобы вносить от себя поправки в ордонансы и отказывать в их регистрации в присутствии самого монарха^[471]?

Соответствующий вопрос возник не без причин, дело в том, что история уже знала прецеденты игнорирования «королевского заседания», как было при регистрации 16 января 1629 г. «Кодекса Мишо», при верификации эдикта 15 февраля 1647 г. «О вольных фьефах».

Данная проблема вызвала продолжительную «теоретическую дискуссию» в парламентской среде, ведь вопрос действительно был принципиальным, претендуя на данные права, Парламент ставил себя наравне с королем, присваивая себе королевский суверенитет^[472].

Обратимся к мнениям парламентариев. Так, советник Высшего суда королевства Ж. Коклэ заявлял, что «власть короля независима и абсолютна, и ему нельзя противоречить иначе как в форме ремонстраций» (курсив мой. - Е.К.)^[473]. Другое мнение советника Клемана Леменье: «всевластие короля ограничено, поскольку в государстве есть законы, которым он должен подчинятся» (курсив мой. - Е.К.)^[474].

Ответ на вопрос регентши так и не был дан, парламентарии решили воздержаться от конкретного ответа, дабы не подрывать королевскую власть, ведь соответствующие рассуждения могли помочь «проникнуть в секрет

~ 475

величия и тайну власти»^[475].

Действительно, вопросы о королевском суверенитете, о природе Парижского Парламента, о всесилии или ограничении королевской власти занимали умы всей парламентской среды, всех ученых-философов того времени.

По мере набирающей обороты дальнейшей централизации страны, укрепления королевской власти, превращения «вассалов короля» в его «подданных», то есть замены взаимности прав и обязанностей вассалов и сеньоров, в числе которых был и король, на закрепление обязанностей за подданными, а прав - за государственной властью^[476], с одной стороны, и появления идей о публично-правовом характере королевской власти, принципа «общего блага», «профессиональной ответственности монарха» - с другой, вышеперечисленные вопросы начинали представлять все больший и больший интерес.

Обращаясь к оценкам ученых, философов и юристов общественнополитической мысли XIV-XVI вв., можно выделить определенную тенденцию отрицания абсолютной власти монарха, признавая единственно возможное праведное и законное правление - монархию, управляемую законами.

Так, еще французский философ XIV в. Никола Орезм, переводя «Политику» Аристотеля на французский язык, соглашается с афинским мыслителем Дионисием Ареопагитом, выступающим против произвола государя, принципа «государь может все». Он называл это тиранией и дорогой к гибели государства. Выступая за ограниченную законами монархию, Орезм заявлял, что «только тиран выше законов» (курсив мой. - Е.К.)^[477].

Такой же позиции придерживался и известный мыслитель и политический деятель Франции XV-XVI вв. архиепископ Туринский Клод де Сейсель^[478]. Он впервые системно изложил концепцию конституционализма в своем сочинении «Великая Французская монархия» (1516). Трактат, написанный по волеизъявлению короля Франциска I Короля-рыцаря (15151547), «отразил определенный уровень политического сознания общества в эпоху утверждения абсолютизма, а также характер политической идеологии эпохи»^[479]. Для Сейселя идеал государства - это наследственная монархия, в которой установлен контролъ над властью государя. Он полагал, что власть королей во Франции исторически была ограничена тремя установлениями - государственными учреждениями, религией и законом, при этом особое значение он придавал именно государственным учреждениям: «Третья узда, которой сдерживаются французские короли, - это учреждения и обычаи королевства, которые освящены многими веками и подтверждены длительным обычаем. В силу этого они приобрели вечный и непреложный характер, а потому «короли не в состоянии добиться их отмены, а если они случайно и попытаются это сделать, то их усилия окажутся тщетными». Именно наличие подобных учреждений и гарантирует возникновение в обществе «доброго порядка и гармонии, существующих в отношениях между всеми слоями»^[480].

Подобные суждения высказывал и политический деятель XV в., историк Жан Жувеналь, говоря, что по некоторым вопросам и для общего блага государь иногда выше законов, но еще более великое дело - подчиняться разуму и законам королевства, иначе, это тиран, а не король^[481].

Известный поэт и юрист XVI-XVII вв. Ги Кокий утверждал, что «Франция управляется монархической властью, но эта власть не абсолютна, она сама управляема определенными законами. Поскольку король вступал на престол на основании действующих законов государства, то, если он нарушал их, он сам утрачивал легитимность» (курсив мой. - Е.К.)^[482].

Также говорил и юрист, королевский адвокат, впоследствии Генеральный прокурор Парижского Парламента А. Луазель: «Франция - это наследственная монархия, умеряемая законами»⁴⁸³. «Одним из главных прав королевской власти является издание законов для общего управления государством. Законы и ордонансы короля должны быть изданы и удостоверены Парламентом ...иначе они не будут иметь обязательной силы для подданных» (курсив мой. - Е.К.)⁴⁸⁴.

В XVII-XVIII вв. выходят работы знаменитых философов и правоведов, сторонников ограниченной монархии: Вольтера, Шарля Луи Монтескьё, Жана Жака Руссо.

Так, Вольтер (наст. имя Франсуа Мари Аруэ) (1694-1778) критиковал тиранию как форму правления. Тиран для Вольтера - это «правитель, не признающий иных законов, кроме своих прихотей, присваивающий имущество своих подданных, а затем вербующий их в войско, чтобы отнимать собственность у соседей» (курсив мой. - Е.К.). Политическими идеальными для Вольтера были голландская республика и английская

485

конституционная монархия™⁵.

Шарль Луи Монтескьё (1689-1755) в своих трудах попытался обосновать наиболее разумную форму государственного правления, основанную на законах, согласующуюся с человеческой свободой (конституционную монархию с разделением властей)⁴⁸⁶.

Жан Жак Руссо (1712-1778) в своих исследованиях говорит о том, что, став наследственными, правители «привыкли рассматривать свою магистратуру как семейное имущество, а самих себя - как собственников государства, которого они первоначально были лишь должностными лицами» (курсив мой. - Е.К.)⁴⁸⁷. ^{[483] [484] [485] [486] [487]}

Руссо предлагает создать новое государство путем общественного договора, где верховная власть будет принадлежать народу: «одна только общая воля может управлять силами государства в соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо». Как и другие французские просветители, Руссо ставил во главу угла в новом государстве законы, для обеспечения свободы и равенства людей^[488].

Таким образом, опора на принцип «общего блага», осмысление королевской персоны как политического института помогли теоретикам монархической власти, к числу которых относились и члены Высшего суда королевства, предусмотреть ограничения произвола государя.

Соответствующие ограничения могли быть сформулированы только посредством двух процедур - отправления правосудия и законотворчества.

Именно через регистрацию королевских указов, с помощью права ремонстрации Парижский Парламент стремился к праведному и законному правлению. Проверяя ордонансы короля на наличие в них «незаконного положения», Высший суд королевства позиционировал себя защитником суверенной власти монарха от угрозы перевоплощения ее в тиранию.

Как отмечал российский историк Малинин Ю.П., право регистрации королевский ордонансов, закрепленное за Парламентом, и в теории, и на практике означало определенный приоритет закона перед волей короля, которая подлежит контролю Парламента, являющегося блюстителем закона^[489].

Однако, как уже было сказано выше, начало XVI века ознаменовало смену формы правления государства Франция - переход от сословнопредставительной монархии к абсолютной.

Французские короли, стремясь к сильному централизованному государству, с суверенной королевской властью, стараясь подавить столь вольные представления об ограниченности монархии, а также притязания

Высшего суда королевства на «продолжение института короля», всячески ограничивали столь мощное орудие Парижского Парламента как право регистрации королевских актов и вытекающее право ремонстрации.

Так, уже при регистрации королевского ордонанса 1563 г. на заседании Парламента король Карл IX (1560-1574) выступил с речью следующего содержания: «он король свободный в своих решениях, несмотря на свою молодость, он берет в свидетели свою мать и членов Совета и заявляет, что у него есть любая власть. Он запрещает Парламенту вмешиваться в дела, касающиеся государства, осуществлять справедливость - единственная его задача»^[490]. Высший суд королевства может делать свои ремонстрации, но если король выразил свое желание зарегистрировать акт, судьи должны подчиниться и «не играть роль опекунов непрерывными и

491

несвоевременными вмешательствами»^[491].

Содержание данной речи нашло отражение в королевском законодательстве.

В 1566 г. был принят Ордонанс «О реформировании правосудия», в соответствии с которым (ст. 1,2) «все суверенные суды обязаны были приступать к регистрации без задержек, однако они могли отправить королю

492

поправки очень оперативно»^[492].

Тем не менее, как отмечают исследователи, «последствия данного ордонанса сошли на нет», поскольку королю приходилось для регистрации своих актов самому приходить в Парламент^[493].

В 1597 г. король Генрих IV (1589-1610) раздумывал о принятии декларации, предусматривающей отстранение палат Парламента от участия в регистрации королевских актов. Однако соответствующая декларация так и не была принята, поскольку король получил от Высшего суда королевства обещание, что парламентарии будут вести себя благоразумно^[494].

Непосредственно первым действующим шагом на пути ограничения полномочий королевского суда в области законодательства стало принятие 16 января 1629 года королевского Ордонанса «О жалобах Генеральных Штатов Парижа 1614 и Ассамблей нотаблей, объединенных в Руане», который получил название «Кодекс Мишо» (Code Michau)^[495] по имени своего автора хранителя королевской печати Мишеля Марийяка. Он представлял собой систематизированное собрание правил и установлений, принятых Генеральными штатами 1614-1615 гг. и Ассамблеями нотаблей 1626—1627 гг.

Красной нитью через «Кодекс Мишо» проходит идея о королевской власти как о единственной, бесспорной власти во Франции. В нем подтверждались суверенные права монарха в области финансов, во внутренней и внешней политике.

Кроме того, «Кодекс Мишо» содержал положение, касающиеся права регистрации и права ремонстрации Парижского Парламента.

Так, в соответствии со ст. 52 Кодекса регистрация королевских актов в Парламенте не должна превышать 6 месяцев^[496].

Согласно ст. 53 Кодекса «давайте предпишем любому нашему суду, что в публикации эдиктов, постановлений и писем-патентов, которые им будут направлены, если только наши суды сделают несколько ремонстраций в каких-то частях указанных эдиктов, ордонансов: их можно представить через 2 месяца. Мы хотим и приказываем, чтобы публиковались любые королевские акты в любом случае, в независимости от проверки их Высшим

497

судом королевства»^[497].

Данные положение вызвали волну недовольства со стороны парламентариев. Чтобы добиться регистрации ордонанса, пришлось прибегнуть к процедуре «ложе правосудия» - король 16 января 1629 г. лично пришел на заседание Парламента и потребовал зарегистрировать его без оговорок.

Тем не менее, в связи с большим объемом соответствующего документа (461 статья), который даже не мог быть зачитан на «королевском заседании», с позицией парламентариев о том, что регистрация ордонанса в таких условиях была бы простой формальностью, королева Мария Медичи, исполнявшая роль регентши во время отъезда короля, разрешила обсудить «Кодекс Мишо» в срок не более 4 месяцев.

Однако за 4 месяца были обсуждены только 13 первых статей. Кардиналу Ришелье, занятому покорением гугенотов и военными походами в Италии, было не до Кодекса^[498].

Более того, после падения Марийяка в ноябре 1630 г. о его Кодексе забыли. А поскольку процедура обсуждения осталась незавершенной, у Парижского Парламента появилось право считать регистрацию не состоявшейся, а, следовательно, «Кодекс Мишо» - не действующим.

Следующим шагом на пути ограничения полномочий Высшего суда королевства в области законодательства стала регистрация с применением процедуры «ложе правосудия» Ордонанса «О новых правилах ремонстраций» в феврале 1641 г^[499].

В соответствии с данными правилами королевские ордонансы политического характера должны регистрироваться без всякого обсуждения и ремонстраций. Финансовые ордонансы, если были зарегистрированы в присутствии монарха, должны исполняться без всяких оговорок, за исключением ситуаций, когда парламентарии могут сделать такие ремонстрации, которые помогут эффективнее исполнить данные королевские акты.

Начало правления короля Людовика XIV (1643-1715) ознаменовало собой новый этап развития абсолютизма во Франции. С точки зрения крайней централизации власти XVII век действительно можно назвать «веком Людовика XIV», которого придворная историография льстиво нарекла «королем-солнцем»^[500].

Дальнейшее ограничение полномочий Парламента, в том числе его права регистрации королевских актов, и вытекающее из этого права вносить поправки (ремонстрации) с новой силой набирает обороты.

Срок представления ремонстраций Парижского Парламента вновь ограничил «Гражданский ордонанс реформирования правосудия», зарегистрированный в присутствии короля в апреле 1667 г.^[501]

Согласно ст. 5 данного Ордонанса Высший суд королевства имел право заявлять ремонстрации в срок не более недели уже после регистрации соответствующего королевского акта: «для судов, которые находятся в местах нашего пребывания неделя, для управляющих отдаленно - 6

502

недель»^[502].

24 февраля 1673 г. королем Людовиком XIV (1643-1715) была принята радикальная Декларация (см. Приложение № 3)^[503], в которой устанавливались правила регистрации королевских актов и уточнялись условия применения ремонстраций: «поскольку важно для нашей службы и для блага нашего государства, чтобы наши ордонансы, эдикты, декларации и письма-патенты, касающиеся общих дел, исходящие от нашей власти и «собственного движения», были постоянно регистрируемы в наших судах...тем более, что различные интерпретации, которые были даны положениям ст. 2,5 Ордонанса от апреля 1667 г., могли принести вред нашей службе и благу нашего королевства из-за опоздания в исполнении наших приказов, мы сочли уместным объяснить засим...»^[504].

Так, Декларация предписывала Генеральному прокурору по получении им текста какого-либо королевского «ордонанса, эдикта, декларации или письма-патента по общественным делам либо по правосудию или финансам, исходящих от нашей единственной власти и «собственного движения», немедленно информировать об этом первого президента Парламента или того, кто заменяет его в его отсутствие, и просить о созыве заседания Высшего суда королевства. Такое заседание должно быть проведено в течение трех дней с момента сообщения, на котором Г енеральный прокурор представит текст регистрируемого ордонанса, эдикта, декларации или письма-патента. На данном заседании проект королевского акта будет подвергнут обсуждению^[505].

Парижский Парламент должен был зарегистрировать указанные королевские акты «чисто и ясно без изменений и ограничений»^[506].

Тем не менее, право ремонстрации после регистрации акта оставлялось за Высшем судом королевства, но учитывать замечания парламентариев теперь было не обязательно: «где наши суды сочли необходимым свои ремонстрации по поводу их содержания, протокол будет этим наполнен и постановление составлено, после того, как безусловное решение о регистрации будет дано.». «Ремонстрации будут нам сделаны или представлены в течение недели нашими судами из нашего славного города Парижа или другого, которые будут находиться в местах нашего пребывания, и через 6 недель нашими другими судами в провинциях». Только в случае, если поправки парламентариев «нам покажутся обоснованными и уместными», они будут учтены.

Повторные ремонстрации запрещались: «наши суды не смогут дать приказ о новых ремонстрациях в отношении наших первых и вторых

507

писем»⁵.

Причины принятия столь жесткого королевского акта, регулирующего полномочия Парламента в сфере законодательства, различные: во-первых, не последнюю роль сыграло направление внутренней политики Людовика XIV, а именно крайняя централизация государственной власти; во-вторых, король был целиком поглощен войной с Г олландией и нуждался в дополнительных денежных средствах на покрытие военных расходов.

Решение данной проблемы - принимать все новые налоговые акты. Соответственно, быстрая их регистрация была политическим императивом, необходимым дополнением к эффективной военной стратегии.

Именно настрой Людовика XIV, сформировавшийся в нем при созерцании Фронды, на максимальное укрепление королевского суверенитета, а также срочностью принятия новых налоговых ордонансов для покрытия военных трат, объясняется ужесточение порядка регистрации.

Многие ученые полагают, что в 1673 г. королем Людовиком XIV право ремонстрации Парижского Парламента было вовсе отменено^{[507] [508]}. Данное утверждение является не совсем верным.

Декларация 1673 г., очень строго регламентирующая право на ремонстрацию, не отменяет его как таковое. При более тщательном изучении документа выясняется, что единственное введенное ею новшество - это отмена приостанавливающего характера ремонстраций и ограничение срока процедуры.

И Ордонанс 1667 г. и в особенности декларация 1673 г. требовали немедленной регистрации королевских актов, тем не менее, в дальнейшем в текст могли вноситься поправки с учетом сделанных ремонстраций, но согласно Декларации они уже были не обязательны.

Последствия данной реформы оказались действенными. Отныне парламентарии, если и вносили поправки в королевские указы, то лишь «постфактум». По выражение министра финансов Франции XVII в. Жана Батиста Кольбера: «парламентские разговоры так устарели, что их уже никто

509

не помнит»^[509].

Примечательно в данном контексте запись кюре сельского прихода Сен-Сюльпис в своей приходской книге под заглавием «Примечания о 1715 годе»: «Людовик XIV, король Франции и Наварры, умер 1 сентября сего года...Парламенты более не имели власти: они были вынуждены принимать и регистрировать все эдикты, какими бы они ни были, столь могуществен и абсолютен был король»^[510].

Парижский Парламент не остался бездействовать при столь явном притязании на свои полномочия.

После смерти Людовика XIV его правнук, которому было пять лет, стал Людовиком XV. Предвидя эту возможность, покойный король предусмотрел в завещании, что регентом станет его племянник герцог Филипп Орлеанский, но править он будет при помощи Регентского совета, где главную роль будет играть принц - герцог дю Мэн. Регент отказался делить власть с кем бы то ни было и добился от Парижского Парламента пересмотра завещания в обмен на право ремонстрации в полном объеме^[511].

Дальнейшие взаимоотношения короля и Высшего суда королевства остались прежними: последний отказывался регистрировать королевские ордонансы или регистрировал их под прямым нажимом монарха, сопровождая регистрацию массовыми ремонстрациями и оговорками, сводившими значения этих указом на нет. Король в свою очередь несколько раз отправлял парламенты в отставку (целиком или отдельными палатами) - в 1720 г., в 1732 г., в 1740 г.^[512]

В середине XVIII в. король Людовик XV осознает острую необходимость напомнить Парижскому Парламенту принципы абсолютной монархии.

3 марта 1766 г. король в ходе торжественного заседания Высшего суда королевства, впоследствии названного «заседанием порки», обратился к советникам со следующей речью.

«Магистратура - не корпорация и не сословие, магистраты - это мои чиновники, которым поручено замещать меня в выполнении воистину королевского долга - творить суд над моими подданными.

Единственно в моей особе пребывает суверенная власть, только мне одному мои суды обязаны своим существованием и своей властью; вся полнота этой власти, каковую они осуществляют только моим именем, неизменно пребывает во мне, и ее применение никогда не может быть обращено против меня. Законодательная власть принадлежит мне, моей властью чиновники моих судов производят не создание, а регистрацию закона, им позволено делать мне ремонстрации.

Права и интересы нации, которую дерзнули представить как нечто отдельное от монарха, едины с моими и находятся исключительно в моих руках.

Это священные и незыблемые максимы, высеченные в сердце любого верного подданного» (курсив мой. - Е.Г.)^[513].

Данные положения также были подтверждены королем на заседании Высшего суда королевства 3 мая 1766 г.^[514]

Необходимость напоминания об абсолютном характере французской монархии возникла и при правлении короля Людовика XVI (1774-1792).

В 1787 г. Парижский Парламент отказался регистрировать королевский указ, вводящий всесословный земельный налог, заявив, что такое решение может принять только сам французский народ в лице Генеральных штатов. Однако король потребовал утвердить данный указ, несмотря на сопротивление Высшего суда королевства. На заявление двоюродного брата короля герцога Орлеанского: «Это незаконно!», Людовик XVI ответил: «Это законно, потому что я так хочу!»^[515].

Реакция Парламента была соответствующей. 3 мая 1788 г. королевский суд вынес Постановлении, в соответствии с которым «Франция является монархией, управляемой королем в силу законов»^[516].

Таким образом, можно сделать вывод о том, что Парижский Парламент на протяжении всей истории своего существования обладал полномочием регистрации королевский актов, а также правом ремонстрации. Показательно в исследовании роли и статуса Высшего суда королевства, что соответствующие полномочия на определенных исторических этапах ограничивались королем, но никогда не отменялись, даже в период централизации государственной власти - в период абсолютизма во Франции.