Матримониальные обычно-правовые отношения

Значимое место в системе обычно-правовых отношений пермских народов занимали матримониальные обычно-правовые нормы и воззрения. Именно семья являлась организмом, наиболее устойчивым к процессу трансформации социальных отношений, и важнейшим каналом «передачи традиционной культурной информации» ⁸⁴⁶ .

Несмотря на наличие централизованного государства, существование общероссийских законодательных норм, писаное право не могло полностью заменить обычно-правовые нормы. Особая экономическая замкнутость хозяйств создавала условия для бытования специфических норм брачносемейных отношений в крестьянской среде в качестве реального фактора социальной жизни.

Институт брака, будучи социально значимым действием, всегда представлял собой одно из самых сложных правовых явлений, вызывавших серьезные социально-экономические последствия; брак санкционировался, как правило, коллективным решением родителей жениха и невесты. Он включал в себя взаимные права и обязанности супругов, гарантии их реализации, устанавливал особый правовой режим имущества - как совместно нажитого, так и принесенного, например, в виде приданого или калыма. В то же время это важнейший религиозный институт. «Важность заключения брачных отношений удмурты констатировали просто и коротко: ... - “Жизнь начинается с женитьбы”» .

Матримониальные обычно-правовые отношения детально представлены в архивных документах, таких как раздельные акты, завещания, купчие крепости, закладные крепости, жилые записи, мировые и др. Однако таких актов, особенно датируемых XVIII веком, дошло до наших ^{[815] [816]}

дней немного, прежде всего, в силу того, что подобные вопросы часто решались в устной форме во избежание дополнительных расходов на их оформление.

По мнению Г. И. Обуховой, у удмуртов «структура крестьянской семьи в XVIII веке была более сложной, ее типологию определяли многие факторы, в том числе и экономические. Наряду с малыми семьями встречались и неразделенные семьи - братские и отцовские» . Аналогичная ситуация наблюдается и у других пермских народов, что не могло не повлиять на статус членов семьи.

У пермских народов обычно-правовой статус человека включал в себя следующие элементы: права, свободы и обязанности, регламентированные обычным правом, обычно-правовые принципы правового статуса личности, институт «мирской оседлости» (как своеобразные правовые отношения индивида и общества, обозначавшие его принадлежность к той или иной общине (миру), а также конкретному этносу).

Экономическая замкнутость хозяйств, социальная обособленность отдельных этнических групп (например, у зырянского населения) обусловили создание условий для бытования специфических обычноправовых норм, регулировавших в том числе и правовое положение мужчины и женщины в структуре семейно-общинных правовых традиций крестьян. Обычное право коми, так же как и у ближайшего родственного народа - удмуртов, в рассматриваемый период было направлено на регулирование ежедневного функционирования как наиболее важных институтов населения, таких как семья и правовой статус каждого индивида в ней, так и жизнедеятельности общины. В соответствии с системой обычноправовых норм, которая отражала права и обязанности отдельного индивида в иерархической структуре общества, интересы индивида как субъекта правоотношений должны были подчиняться общественным интересам.

И хотя статус субъекта правоотношения зависел от семьи, общины, родственного окружения, это не означало его отсутствия. Правовой статус главы семьи или иного ее члена в пермском традиционном обществе регулировался обычно-правовыми нормами и реализовывался благодаря системе общинно-семейных отношений.

Основу обычно-правового статуса мужчины составляли наиболее значимые начала, определявшие его положение в обществе, а также те правовые принципы, которые способствовали взаимодействию этносоциума и личности. В соответствии с общими принципами обычно-правового статуса личности реализовывались и защищались ее права и свободы. Для статуса мужчины были характерны следующие обычно-правовые принципы: принцип неотъемлемости прав и свобод; принцип их гарантированности, так как они закреплялись нормами обычного права; принцип равноправия мужчин-домохозяев, который проявлялся в их равенстве как перед действием норм обычного права, перед общинным (мирским) судом, так и их прав, свобод и обязанностей.

Неравенство правового статуса девочек и мальчиков проявлялось в полной мере уже с самого рождения: в общественном сознании превалировала идея превосходства кормильца-мужчины, который в старости накормит родителей, над женщиной: «Мальчиков ценят вообще гораздо больше; рождение девочки не составляет праздника для семьи, и она не является здесь желательной гостьей... уже с самых ранних лет она должна начинать отрабатывать тот кусок, который ей достается после братьев, а когда она подрастет, ее ценят исключительно, как рабочую силу.»^[818]

В годы юношества обычно-правовой статус парня сильно не менялся: из него готовили прежде всего добытчика-промысловика, землепашца, то есть кормильца: «По врожденной, можно сказать, склонности к охоте, дети не требуют у отцов ни кафтанов праздничных, ни рубах красных, ни шапок городских, а со слезами просят купить им “громкую игрушку”, то есть винтовку, получив которую и начинают бродить в летнее время по

850

окрестным лесам» .

В соответствии с обычно-правовыми нормами считалось обязательным пребывание взрослого дееспособного человека в браке. Данный императив относился как к мужчинам, так и к женщинам.

Мужчине женитьба прибавляла «статусность» и повышала его обычноправовое положение. Находясь в семье отца, он приобретал статус младшего главы семьи. В большой патриархальной семье главой являлся старик-отец, все ее члены, в том числе и дети, должны были ему подчиняться. После того как он становился слабым и старым либо заболевал, руководство всей хозяйственной и общественной жизнью принимал, как правило, старший сын, имевший хозяйственно-управленческие способности . Он управлял всем отцовским имуществом как будущим наследством и должен был обладать следующими качествами: быть грамотным, бережливым, развитым и хорошим хозяйственником. В его функции входила забота о том, чтобы отцовское имущество было сохранено (в том числе не растрачено никем из наследников) и чтобы при разделе и выделении приданого каждый получил причитавшуюся ему долю^{[819] [820] [821] [822].}

Таким образом, обычно-правовые нормы предоставляли мужчине особый статус - именно он выполнял в семье важную роль главы. По мнению Н. Рогова, «хозяин дома признается обыкновенно старший в семействе мужчина. В случае смерти или дряхлости его, старшинство переходит от деда к отцу, от отца к сыну. Редко правит домом женщина, также старшая в семействе. Это случается, когда или вовсе нет в доме мужчины, или он еще молод, или слабоумен» .

Мужчина являлся и главой большой неразделенной семьи, где власть его была полной. Он был «главным распорядителем в семье, контролировал

854

семейную кассу, вершил в ней суд» . В больших неразделенных отцовских семьях руководящая роль отводилась отцу семейства («юр» (глава) - у коми; «кузе» (хозяин, большак) - у удмуртов) . Все наиболее важные сделки в отношении семейного имущества он должен был согласовывать с ее членами^{[823] [824] [825].}

Однако «во второй половине XIX века наблюдается уменьшение численности большой семьи, так как начинается процесс интенсивных семейных разделов. Об этом можно судить по подворным переписям 1872 года»^[826].

Данная тенденция проявилась одновременно с формированием земельной общины, в основе которой лежали семейно-родовые земельные отношения. Постепенно складывалась ситуация, при которой демографический рост общины, частнособственнические интересы не позволяли совместно проживать на одной территории всем ее членам. Поэтому со временем между ними проводился дележ всех разработанных и пригодных для сельскохозяйственных целей земельных угодий. Критерии, способы и приемы деления не всегда были «прозрачны», в связи с чем возникали споры относительно принадлежности ряда земель (со временем они стали признаваться общим достоянием всех семей). Следует отметить, что не все земли подвергались обмеру: «И лишь те земли, льготное индивидуальное владение которыми оформлено отдельным “приговором” не входят в обмер, наравне с “неудобряемыми” новыми пашнями и с теми покосными чищобами, которыя “только что начаты” разделкой, и с которых ничего “не накашивается”» .

Стремление отдельных семей приобрести пусть ограниченное, но право собственности на землю и закрепить ее в единоличное пользование распространялось также на сенокосные угодья, чащобы и «разделки» как участки земли, к которым применялся целый ряд сельскохозяйственных операций. Подобные явления были вызваны стремлением взрослых женившихся сыновей домохозяина (отца семейства), живших вместе с родителями, произвести «разделку новых земель», то есть закрепить за собой общесемейные неиндивидуализированные земли, так называемые росчисти, представлявшие собой вырубленное и выжженное в лесу место для пашни.

Поэтому начиная с последней четверти XIX века быстро распространявшейся и ставшей господствующей формой семьи у пермских народов являлась малая семья, в которой муж и отец семейства был его главой.

Мужчины принимали участие в общественной жизни общины, обладая правом голоса на сходках, где рассматривались вопросы, связанные с распределением сельскохозяйственных земель, обустройством села, а также некоторые спорные земельные вопросы и т.д. Именно домохозяевам предоставлялось право голоса на общинных сходах.

В соответствии с обычно-правовыми нормами как в органы управления мирским обществом, так и в органы государственной власти при необходимости обращался глава семьи. Подтверждение этому находим в архивных источниках: «Приговор сельского схода крестьян... Выльгортской волости Устьсысольского уезда созыва 23 декабря 1892 года. На него явилось: сельский староста, “58” Домохозяев имеющих голоса.» . Примечательно, что вдовы тоже могли обращаться с прошениями: ^{[827] [828] «слушали... покойного прапорщика Матфея... от жены Анны Петровны прошение...» [829] [830] [831] [832] Соблюдая определенный порядок, вдова могла подать прошение о рассмотрении ее дела в вышестоящие органы. Так, в ряде случаев ей необходимо было получить решение общинного схода, где заседали главы семейств, и только после этого она могла подавать прошение в органы государственной власти (в Вологодскую казенную палату): «Первобрачному мужу моему. крестьянину. досталось от покойнаго крестьянина. неимеющаго унего наследников поданному имя. Посмерти. первобрачного мужа по согласию мирскаго общества и учиненному того 1826 года октября 10 дня приговору приняла я в дом с совершением законнаго. брака. прошу. изследовать отведенное. имение.» Таких прошений в архивах сохранилось немного.}

Среди архивных документов чаще всего встречаются прошения от главы семейства или нескольких домохозяев: «1830 года февраля. дня Мы нижеподписавшиеся - Устьсысольского округа ведомства Устькуломского волостного правления. государственные черносошные крестьяне будучи в

общем Собрании в мирской Схожей избе учинили сей мирской

862

приговор.»

Наряду со всеми домашними, мужчине повиновалась и супруга: «Общий обычай требует со стороны жены безусловного повиновения мужу: всякую обиду. она должна сносить от него с безмолвным терпением, без прекословия и жалоб» . Мужья и отцы в семьях обладали властью над женами и детьми.

Г лава семьи «не являлся единоличным распорядителем общесемейного имущества, не имел права продать родовой участок, в своих действиях глава семьи был связан контролем со стороны других членов семейства»^[833], однако он распоряжался денежными средствами, за исключением тех, которые женщина получала от продажи продуктов собственного производства, и ее приданого. Он также не распоряжался не только имуществом супруги, но и имуществом, приобретенным «любым членом семьи в свободное от полевых работ время»^[834].

Он даже был вправе передать недвижимое имущество принятому на воспитание ребенку при отсутствии законных наследников. Такой процесс сопровождался подписанием наследодателем договорно-завещательного письма, в котором подробно описывался правовой статус физического лица (наследника) и передаваемое в наследство имущество. Например: «1815 года июля 10 дня Я нижеподписавшейся... крестьянин Иван Нестеров сын Попов дал сие договорно-завещательное письмо. принимаю его Липина во двор и. подписываю ему все движимое и недвижимое отцовское, купленное и моим собственным трудом изобретенное имение.»^{[835] [836]}

Нередко браки заключались по взаимному согласию и симпатии, а не строились на хозяйственном расчете, поэтому супруги уважали и понимали друг друга. В любом случае их совместная деятельность была направлена на развитие и упрочение семейного благополучия: муж и жена «зависимы друг от друга в интересе общаго благосостояния, поэтому и уважают друг друга» . Вероятно, в связи с этим исследователи отмечают не только прочность семейных уз, но и незначительное количество разводов - последние считались «крайне нежелательными, родители всячески старались уладить отношения в семьях своих детей» .

Минимальному количеству разводов способствовало и воспитание детей, особенно девочек, которые с детства усваивали основное предназначение женщины в браке - материнство, а для этого необходимо было сохранять институт брака.

Глава семьи являлся не только носителем власти, но и образцом морального поведения. Он не был деспотом. В семье культивировался дух уважения предков, в том числе и отца: «Отношение детей к родителям носит несколько патриархальный характер. Во всяком случае, отец до самой смерти сохраняет главенствующее положение в семье, и дети во всем почти подчиняются ему... Мать также до смерти сохраняет заботу и уважение со стороны детей»^{[837] [838] [839].}

Следует отметить, что мужчина много времени уделял промыслам (особенно у коми) и сельскохозяйственным работам. Отцы играли значительную роль в воспитании, обучении промысловому ремеслу сыновей. Кроме того, они проявляли интерес к знаниям, получаемым их детьми в светской школе: «Замечено, что отцы зырянских мальчиков стали иногда заглядывать в школу - послушать, как учатся их дети, только, говорят, “жаль, что сечь перестали”» .

Патриархальные отношения отражались в формах разговорного языка: «... Они (зыряне. - О.П.) имеют обычай называть друг друга по отчеству; но не так, как другие - сперва по имени, потом по отчеству; у них наоборот: впереди стоит имя отца, а за ним уже имя того, с кем идет речь. Они не скажут, например: “Здравствуй, Иван Яковлевич!”, но “Олан-вылан, Яке Иван?” (обыкновенная приветственная форма зырян, которая слово в слово значит: “Живешь-можешь, Яков Иван?”)» . В данном обычае, когда на первое место выносится имя отца, а порой деда и прадеда, можно проследить не только своеобразную дань уважения к предкам человека, к которому обращаются, но и доминирующую позицию мужчины в семье. Однако положение мужчины не было одинаковым во всех семьях.

Во второй половине XIX века у пермских народов наметилась тенденция к распаду большой семьи на малые индивидуальные семьи. То есть большие семьи не являлись стабильно функционирующим элементом, они делились на отцовскую и братскую, которые могли распадаться на еще более мелкие семьи: «... коли при отце несколько братьев жили вместе, то после него все больше порознь расходятся» . Однако часто семьи включали в свой состав большое количество членов бокового родства.

Согласно терминологии, введенной С. А. Арутюновым, семья являлась первичным звеном не только в синхронной (горизонтальной) передаче этнической информации, но и в вертикальной, то есть межпоколенной передаче этнических особенностей и традиций . С помощью вертикального (диахронного) способа передачи информации складывались обычноправовые внутрисемейные нормы и формы поведения.

Однако мужчина не всегда играл роль главы семьи. Если семья принимала в свой дом мужа-примака, который считался усыновленным, он мог стать полноправным хозяином только после смерти тестя, но если у последнего были несовершеннолетние дети, то примак должен был не только вырастить их и обеспечить всем необходимым, но и женить (выдать замуж). Даже в случае преждевременной кончины супруги примак оставался в том же статусе, и ему позволялось вторично вступать в брачные отношения . По ^{[840] [841] [842] [843] мнению А. К. Г агиевой, «крестьянское общество с пониманием относилось к таким зятьям, которых называли, как и на Севере, “зятья-приемыши”» .}

Примак мог выступать в принимаемой семье и в качестве наследника, что фиксировалось в договорных письмах, записях, изредка в жилых. К примеру, по договору Каракулинской волости крестьянин свое имущество завещал принятому зятю-примаку: «... до смерти и посмерти моей владеть ему... двор схороми... образ николая чудотворца. шесть лошадей. три кобылы три жеребенка шесть коров три теленка семь овец.» .

У пермских народов обычное право играло особую роль и в установлении обычно-правового статуса женщины.

На содержание обычно-правового статуса личности влияет ее правовая связь с этническим обществом. Принадлежность к этническому «миру» и проживание в административно-территориальных границах расселения данного этноса является одним из условий распространения на личность тех прав, свобод, которые признаются за членами этой этнической общины, и закрепления за ней обязанностей. Так, если речь идет об обычном праве пермских народов, то, соответственно, его нормы должны распространяться на народы, относящиеся к этой группе и проживающие на огромной территории. Приведем данные относительно удмуртского этноса: «. со второй половины XVIII века территория расселения удмуртов входила в состав четырех губерний Российской империи: Вятской, Казанской, Пермской и Уфимской. Большая часть удмуртов проживала в Сарапульском и Глазовском уездах, несколько меньше - в Малмыжском и Елабужском уездах Вятской губернии» ^{[844] [845] [846] . Проживание на огромных территориях и контакты с различными народами приводили к появлению локальных обычно-правовых особенностей.}

Основы обычно-правового статуса женщины, как и мужчины, отражали наиболее важные, исходные начала, которые определяли ее положение в обществе, а также принципы взаимоотношения этнического общества и личности. В соответствии с общими принципами обычноправового статуса личности реализовывались и защищались ее права и свободы. К таким обычно-правовым принципам относятся: принцип неотъемлемости прав и свобод личности; принцип гарантированности прав и свобод личности, закрепленных обычным правом; принцип непротиворечия нормам позитивного права в области прав человека.

Для характеристики обычно-правового статуса женщины у пермских народов имеют значение не только закрепленный за ней определенный набор прав, свобод и обязанностей (о нем будет сказано ниже), но и те основополагающие начала (или принципы), с помощью которых осуществлялось их использование. Именно они показывают, активна ли деятельность общества по соблюдению и обеспечению прав и свобод, предоставленных личности; признает ли оно те права личности, которые соответствуют уже достигнутому определенному уровню духовнонравственного и материального развития; существуют ли в данном обществе какие-либо ограничения в использовании прав и свобод; предоставляются ли личности обычно-правовые механизмы для защиты нарушенных прав и свобод и т.д. Принципы обычно-правового статуса личности представляют собой признаваемые обычным правом основополагающие начала, с помощью которых реализуются ее права и свободы и осуществляется выполнение ее обязанностей.

Фундамент основ обычно-правового статуса личности составляют регулируемые обычным правом ее права, свободы и обязанности. Обычное право пермских народов закрепляло тот состав прав и свобод, которые являлись жизненно важными в суровых климатических условиях; были наиболее социально значимы для конкретной личности и для общества, так как позволяли решать хозяйственные вопросы и удовлетворять жизненно важные материальные и нематериальные потребности личности. Для общества значимость закрепления прав, свобод, обязанностей выражалась в том, что их реализация означала введение в жизнь сущностных свойств обычного права. Поэтому обычное право пермских народов не только признавало основные права, свободы и обязанности личности, но и защищало их как необходимое условие ее существования.

Позитивное право не могло заменить обычно-правовые нормы, так как социальная обособленность отдельных групп населения не могла не создать условия для бытования специфических обычно-правовых норм, регулировавших правовое положение замужней женщины.

Девушку с раннего возраста воспринимали как человека, который покинет отцовский дом: «Не являясь членом семьи, нераздельно с ней связанным, девушка живет только будущим...» Считалось, что она не

принесет много пользы взрастившей ее семье, так как рано или поздно уйдет в другую семью и там станет полноценной рабочей силой: «... она должна заботиться сама о себе, копить свое собственное имущество и пользоваться всяким случаем в свою собственную пользу получить что можно из общих заработков семьи. И она сама, и все окружающие ея родные смотрят на нее не как на члена семьи, а как на лицо самостоятельное, временную неприятную гостью-дармоедку, которая может жить и поступать, как угодно, поскольку это не нарушает общих интересов» . Однако, «пока женщина не вступила еще ни в чью семью, она вполне независима и самостоятельна, а немало времени вокруг ее походить надо, пока она согласится девичью волю променять на некоторое стеснение этой воли в семье, в браке» .

Поэтому в соответствии с обычно-правовыми воззрениями пермских народов у девушки был особый правовой статус. Специальной ^{[847] [848] [849]}

правоспособности у нее не возникало, так как обычное право не предоставляло женщине возможность быть участником правоотношений, которые появлялись в связи с занятием определенных должностей, пусть даже и общественных (глава артели, жрец, старейшина общины). Так, в многочисленных удмуртских обрядах жертвоприношений, имевших

серьезное значение в обществе, принимали активное участие в основном мужчины. Они являлись жрецами, помощниками жрецов, они представляли семью на обрядах в качестве домохозяев. При этом на совершение обрядов жертвоприношения женщин практически не пускали. Г. Е. Верещагин так описывал обряд «Кереметища»: «... для совершения обряда жертвоприношения выбирается главный жрец, помощник ему и еще какой-то помощник. При обряде этом женский пол не допускается» ; совершая обряд «Вууллан восян», «хозяин дома, преимущественно отец, отправляется с уткой на мельницу и закалывает ее там пред мельницей.» .

Ограничение прав женщин проявлялось при частных

жертвоприношениях, когда жертва приносилась отдельными главами семейств: удмуртским женщинам запрещалось произносить молитвы, а одеты они должны быть в мужскую одежду . В случае жертвоприношения мифическому существу Кереметища женщины вообще не допускались . В немногочисленных случаях участия женщин в совершении обрядовых действий и поминок они в основном выполняли роли радушных хозяек, готовивших еду. Интересно отметить, что в фольклорных источниках, отражавших языческий период, определялся правовой режим находки, к которой относилась женщина. Так, в предании о заселении Завьяловской местности удмуртами богатырь Завьял, первым нашедший женщину, предъявил на нее свои права перед другими богатырями: «Она должна быть ^{[850] [851] [852] [853]}

885

моей женой: первый нашел ее я» . Под находкой в данном источнике понимаются не предметы материального мира, а человек, то есть женщина, что, в свою очередь, косвенно свидетельствует об ограничении прав женщины как личности и приравнивании ее к предметам материального мира.

По наблюдению Н. Добротворского, отец старается удержать дочь в своем доме как можно дольше . Г. И. Обухова, исследовавшая значительное количество архивных документов XVIII века, считает, что женщина играла важную роль в хозяйстве, «хотя положение ее было неполноправным» .

В XIX веке некоторые ограничения в правовом статусе женщины продолжали сохраняться: «... в условиях полунатурального хозяйства независимость женщины была весьма относительной» ^{[854] [855] [856] [857] [858] . Подобная относительность связывается с ее значимостью «лишь при муже» . За женщиной не признавалось «право на развод. После смерти мужа над хозяйством вдовы община устанавливала опеку, вторичное замужество она должна была согласовывать с общиной. Права голоса на сельском сходе женщина не имела, от участия в общественной жизни была отстранена»[859] [860]. По мнению В. Н. Добрянского, «неравенство женщины в правах с мужчиной особенно резко проявлялось в дореволюционное время лишь в совершенном почти изолировании ее от общественной жизни» .}

Женщина не имела права исполнять обязанности главы семьи в случае слабости и немощности отца или супруга. Такая прерогатива предоставлялась мужчине - сыну главы семьи, который не только управлял хозяйством, но и распоряжался семейным капиталом, вносил подати и денежные повинности за семью, представлял ее на сходах по общественным делам и т.д. Уже при жизни отца он считался главой в семье, «без котораго никто из членов семьи не может распоряжаться по своему произволу не только именьем, но и делом» . Подобный статус главы семьи обычное право женщине (будь то жена, сноха или дочь) не предоставляло.

Заключение брака и образование семьи также отражалось на правовом статусе женщины. «Нежелание вступать в брак и создавать семью не находило понимания в крестьянской среде и всячески осуждалось» . Отказ от заключения брака строго осуждался обществом. Выбор жениха, как отмечалось выше, часто являлся прерогативой не самой невесты, а ее родителей.

Однако источники показывают, что во второй половине XIX века к мнению невесты прислушивались. Ее спрашивали не только о том, желает ли она выйти замуж, но и желает ли выходить замуж именно за этого жениха: «Сват, окончивши обряд угощения табаком, приступает к сватовству, уговаривая родителей выдать дочь за жениха; также и невесту иные спрашивают о согласии... а о согласии невесты спрашивает сестра ея или, за неимением ея, брат, пригласивши ее в отдельную комнату. Если невеста не согласна, стараются ее уговорить всеми мерами, расхваливают жениха, его родителей и прочих семейных; говорят, что они живут хорошо, состоятельны. Согласие невеста выражает словами. или поручает себя воле родителей, ссылается на них, говоря, что они, родители, что хотят, пусть то и

894

делают» .

В фольклорных источниках нашел отражение правовой статус девушки, которой предоставлялся выбор мужчины, с которым она хотела бы связать свою судьбу. Так, в предании о заселении удмуртами Завьяловской ^{[861] [862] [863] местности богатыри Кайван и Ондра решают спросить девушку, за кого из них она выйдет замуж . Однако в этом же тексте ярко проявляется власть мужчины над женщиной: когда Кайван и Ондра уличили третьего богатыря, Завьяла, в ухаживании за ней и, не имея возможности разделить единственную женщину на троих, приняли решение, что она будет женою для всех.}

Замужество для женщины означало не только потерю свободы, но и смену привычного образа жизни. Выданная замуж девушка становилась практически чужой для своей бывшей семьи. Попав в новую семью, она оказывалась в полной власти не только мужа, но и его родителей (если она находилась в большой семье). Примечательно, что «... вотяки, беря в замужество жен из других родов обыкновенно посредством похищения или умыкания, называли их родовыми именами для того, чтобы отметить их не принадлежность к тому роду, в супружескую связь с которым они теперь вступали»^{[864] [865].}

Выйдя замуж, в большой семье мужа женщина приобретала статус младшего члена семьи, или статус агната: она должна была подчиняться не только мужу, выполняя все его поручения, но и старику-отцу, являвшемуся главой семьи, а также старшей женщине (обычно это была жена старика- отца, которая руководила ведением всех домашних дел, в том числе приготовлением пищи, хозяйственными работами во дворе, работой в поле и т.д.; ей помогали снохи и дочери). «Если, еще будучи девушкой, женщина должна работать, пока ей позволят силы, и находится под гнетом семьи, испытывая полное к себе равнодушие, то после выдачи ея замуж положение ея становится еще тяжелее. Муж так же, как и вся новая семья, смотрит на нее только как на рабочую силу в хозяйстве, а пока она сделается самостоятельной хозяйкой и распорядительницею дома, она является младшим членом семьи, на нее взваливаются все тяжелыя и неприятныя работы при постоянном, к тому же, гнете и преследованиях со стороны

897

свекрови» .

А. Фролов, исследовавший обычаи у населения Усть-Сысольского уезда, сравнивает правовое положение замужней женщины с рабским статусом: «... По выходе замуж, она становится на всю жизнь рабою, как

898

мужа, так и свекра и свекрови; ... от мужа же жена вполне зависима.»

Если в семье было две или более снох, то, соблюдая иерархический принцип, старшей считалась та из них, которая была замужем за старшим сыном главы большого семейства^{[866] [867] [868]: «... большим почтением обладала жена старшего из сыновей»[869] [870].}

Со временем, когда главой семьи вместо своего старика-отца становился ее супруг, жена, согласно обычно-правовым нормам, получала статус его помошницы: теперь она являлась старшей женщиной в семье и руководила как хозяйственными работами, так и ее женской половиной, потому что семья являлась трудовым коллективом, в котором четко распределялись трудовые роли, что и обеспечивало отлаженный хозяйственный быт.

Заметим также, что правовой статус женщины зависел от того, к какому виду семьи она принадлежала. Так, в неразделенных семьях жена главы семейства регламентировала жизнь женщин в семье, распределяя женскую работу. Как отмечалось ранее, после смерти супруга она могла на

901

определенное время возглавить хозяйство, пока сын «приходит в возраст» .

В малых семьях жена главы семьи обладала не только большим объемом прав (поэтому мужья часто советовались с ними, и мнение супруги нередко являлось решающим), но и большим объемом обязанностей. Часто она наравне с супругом участвовала в полевых работах, частично замещала его в хозяйственной деятельности во время долгосрочного отсутствия, например, из-за ухода на заработки.

У зырян замужнюю женщину нередко называли не ее собственным именем, а по имени мужа, например: «Федя гОтыр, Костя гОтыр, то есть жена Феди, жена Кости. Нередко у коми прибавляли и второе мужское имя, например Тимиха Петровна, то есть жена Тимофея Петровича, или Климиха Вань, то есть жена Климентия Ивановича. Иногда, говоря о той или иной женщине, называли имена мужчин нескольких поколений, например, Г риш- Микол-Вась готыр»^{[871] [872]. Подобное обезличенное обращение к женщине по имени мужа или его родственников, в котором терялась женская сущность, косвенно свидетельствует о неравном статусе женщины и мужчины. На это обращали внимание и исследователи середины XIX века: «... нет уважения к женщине, в которой видят не столько мать семейства, сколько домовницу и работницу. Общий обычай требует со стороны жены безусловного}

903

повиновения мужу...»

Однако необходимо отметить, что обычное право пермских народов защищало интересы вдовы: после смерти мужа ей полагалась «вдовья часть доли имущества»: «. все перешло к Ивану Мальцову за выделом. вдовьей части второй жены.»^[873] Согласно некоторым источникам, коми крестьянка, оставшаяся вдовой, наделялась равными правами с другими наследниками: «... на территории Яренского уезда коми крестьянка имела равные права, как и другие наследники, распоряжаться имуществом после смерти мужа. Она была законной наследницей всего движимого и недвижимого имущества»^[874]. Кроме того, она могла завещать его своим детям посредством оформления «духовного завещания»: «... Духовное завещание, составленное и подписанное понеграмотности и личной ея просьбе Устьсысольским мещаном... на завещанное ею благоприобретенное движимое и недвижимое имение двум. сыновьям.»^[875]

В редких случаях у вдовы возникала возможность приобретать некоторые субъективные юридические права и обязанности и даже осуществлять их: как уже упоминалось, она могла, соблюдая определенный порядок, подать в государственные органы прошение о рассмотрении ее дела ^[876]. Примечательно, что обычное право позволяло вдове выходить повторно замуж, что отражено даже в фольклоре (например, в удмуртской сказке «Нюлэсмуртенок» к солдатской вдове приходят сваты^{[877] [878] [879]).}

Архивные документы свидетельствуют о том, что коми женщина могла не только получать в наследство недвижимость («от покойного родителя и предков моих достался мне во владение. сенные покосы» ), но и полностью распоряжаться ею, например, продать. «Лета 1866 года. девица. продала недвижимое имение, состоящее внутри выгонной земли города Устьсысольска пожню, луг, доставшееся мне по наследству от

910

родителя моего.» ; «после покойнаго родителя нашего. осталось недвижимое имение, находящееся в городе Устьсысольск. к которому мы засмертию его состоим наследницами.» ^[880] ; «1856-го года. дал сие крепостное завещание родным своим детям рожденным от втораго брака сыновьям. и дочерям.и законной жене второбрачной. я Латкин. по смерти моей означенным моим детям и жене своей... в полное их

912

распоряжение...» .

Более того, в ряде случаев отец мог передать половину своего движимого и недвижимого имущества в качестве наследства незамужней дочери, несмотря на то, что у него был сын, который наследовал вторую половину имущества: «В прошлом 1788-м году, отец мой. дочерь своей а моей сестре родной. духовное письмо, что владеть ей движимым и недвижимым имением и скотом половинною частию.» ; «От покойнаго родителя и предков моих досталися мне вовладение по двум крепостям 1 -го 1761- го марта 31-го и 2-й того года апреля 3 дня сенные покосы.»^{[881] [882] [883].}

По мнению Д. В. Вишняковой, в общине женщина-крестьянка «обладала достаточными правами, она могла высказывать свое мнение при решении мирских проблем, решать семейно-хозяйственные дела»^[884]. Хотя, как правило, на общинных сходах интересы женщины представлял ее муж, обладавший правом голоса. Н. Ф. Мокшин, Т. П. Федянович, Л. С. Христолюбова отмечают, что «женщины коми (особенно коми- зырянки), несмотря на то, что не имели права голоса на сходах, не получали полного надела земли, а в некоторых районах (Ижма, Удора) им не полагалось сидеть за столом в присутствии гостей-мужчин, были достаточно свободны и самостоятельны» ^{[885] [886] . Удмуртская женщина также «сумела}

917

сохранить, в известной, конечно, мере, свое равноправие» .

В обязанности замужней женщины входила помощь мужу в хозяйственных делах. Она «работает наравне с мужчиной в лесу на лесозаготовках; к тому же, кроме всяких домашних дел - по воспитанию детей, уходу за домашними животными и пр., пермячка занимается выделкой холста, сукон - домотканок и рукоделием» . «По праздникам женщины считают непременною обязанностию настряпать различных сортов постряпушек, не говоря уже о каше и жарких»^{[887] [888]. После совершения жрецом обряда прошения добра и мира для молодой, только что сочетавшейся браком семьи удмуртская женщина обязана была отблагодарить его подарком[889] [890].}

Свободное положение женщины, по мнению С. В. Мартынова, доставалось ей большой ценой: «... пресловутая самостоятельность и высокое положение женщины в Печорском крае, где она является не безответной рабой мужа, а полноправным членом семьи, покупается очень

921

дорогой ценой и отражается на ея здоровье» .

Необходимо отметить, что зависимость женщины от мужа не являлась абсолютной: как мы уже говорили, в период отсутствия супруга, например из-за его ухода на промыслы, у коми жена «фактически становилась главой семьи»^[891]. Она часто оставалась «самостоятельной домохозяйкой», так как решение всех хозяйственно-бытовых, земледельческих вопросов ложилось на ее плечи в случае долгого (иногда многомесячного) отсутствия супруга. По мнению В. Н. Добрянского, «эта самостоятельность приобреталась ценой исключительно тяжелого труда, но зато он же обеспечил зырянке известную долю уважения и независимости и избавил ее от презрительного отношения

со стороны мужского населения, которое испытывают на себе ее ближайшие

923

соседки, самоедка и остячка» .

В. Кошурников также отмечает достаточно высокий статус вотской замужней женщины: «С выходом в замужество Вотячка... становится верною подругою мужа, - говорю подругою, потому что здесь женщина не испытывает семейнаго разлада и приниженнаго положения, как это бывает в русской крестьянской семье; она несет свою ношу трудов, правда тяжелую, под говор и ласки добраго мужа»^{[892] [893] [894].}

Женщине отводилась важная роль в воспитании детей, при этом она старалась следовать обычно-правовым, моральным нормам, существовавшим в обществе, сохранить и передать им родной язык и культуру и минимизировать влияние иноэтничной культуры. Обладая родительской властью матери и нравственным авторитетом у собственных детей, она имела право требовать от них уважительного отношения к себе и послушания. Кроме того, она поддерживала родственные связи, организовывала семейные праздники, проводила ритуалы. Мужчина в этих сферах ее не ограничивал.

925

П. М. Богаевский отмечал «хорошее положение вотяцкой женщины» в семье: женщины имели особые места на молениях, муж часто советовался с женой, а их совместные дети оказывали одинаковый почет и отцу, и матери. По его сведениям, «женщина может стоять и во главе семьи, что, впрочем, бывает редко.»^[895]

Женщины, по мнению Н. Добротворского, были свободны и самостоятельны, «хотя не имели права быть на сходах и подавать свой голос в делах общественных»^[896].

Находясь в статусе жены, женщина могла участвовать в развитии «бизнеса» супруга. Используя юридические знаки собственности, она могла

принимать товар как полноправный хозяин; обладала правом обычноправовой фиксации принятого товара, например, при учете товара, поступившего в магазин супруга: «Если кто занимается, например, хлебной торговлей и во время отлучки хозяина привезут хлеба, жена его отмечает принятый хлеб на бирке, длиной с вершок, и такая бирка раскалывается по полам; одну половинку она оставляет у себя, а другую вручает вместо ярлыка привезшему хлеб» .

Жена и дети обладали правом пользования всем общим семейным имуществом. У пермских народов замужняя женщина могла распоряжаться по своему усмотрению денежными средства, которые получала от продажи продуктов питания, холста, шерсти, льна, кумышки собственного производства, яиц, конопляного или льняного семени и т.д. и собственного приданого^{[897] [898]. Приобретя имущество на свои, а не на общие семейные деньги, она и распоряжалась им полностью. Если в качестве приданого женщина получила скот, то муж не распоряжался подобным имуществом[899], так как приданое имело особый правовой режим и являлось полностью ее собственностью.}

Существовала система запретов для женщин, предписывавших ей линию поведения. Также были распространены обычно-правовые требования к поведению женщины в отношениях со старшими родственниками. «Сноха своему свекру не должна показывать ни босых ног, ни волос...» ^[900] П. С. Паллас в своей работе упоминает о подобных табу у вотяков, в поведенческой модели женщины по отношению к старшим родственникам- мужчинам и посторонним людям, зашедшим в гости: замужней женщине предписывалось появляться перед ними только в закрытой одежде и обязательно в головном уборе (айшуне) .

Если глава семьи встречал гостей как полноправный хозяин, то женщине не позволялось сидеть за общим столом в присутствии гостей- мужчин. «Женщина в вотском семействе, как и в татарском не садится за общий стол, а где нибудь в стороне, в углу, на лавке, вместе с детьми; обычай этот к ним привился едва-ли не от татар в кругу которых вотяки частию живут в Глазовском, Сарапульском и Елабужском уездах» . Эти ограничения были связаны с той ролью, которую женщина выполняла в домашнем хозяйстве: «Прежде всего, на нее ложатся все домашния работы по уходу за избой и скотным двором... Если на Печоре живут, сравнительно, очень опрятно, и избы моются два раза в неделю, то это покупается ценою безпрерывной работы женщины, отражающейся на ея здоровье. Скотный двор убирать приходится каждый день, что представляет работу тяжелую и очень грязную... Кроме того, на печорской женщине лежат и все полевыя работы»^{[901] [902] [903] [904]. Как уже отмечалось, помимо этого она была обязана помогать мужу в хозяйственных делах.}

В то же время, называя женщину неполноправным членом семьи, Д. Н. Островский отмечает, что она «пользуется большею свободою, чем у Русских» .

Уважение народа по отношению к женщине-жене отражают удмуртские пословицы: «Жену бьешь - сам себя бьешь», «Весь дом обхаживает женщина»^[905].

Редкие архивные документы позволяют говорить о возможности привлечения женщины к судебному процессу. «По указу вологодскаго

губернскаго правление от 25-го минувшаго февраля под № 2618-м о поступлений по законам здешней округи гамского селения с крестьянской девкой дарьей римских запрелюбодейство гамской архангельской церкви с пономарем Михаилом плетиновым, приказами о получении Указа в губернское правление отрапорттовать а - оприс... крестьянской девки римских, по суждению всей суда вздиней нижней Земской суд послать Указ а когда прислана будет то ее допросить.» В приведенном тексте прослеживается попытка местных общественных органов разобрать антиобщественное поведение девушки и привлечь ее к ответственности «по законам здешней округи». Однако нерешенное дело было передано в нижний земский суд, где рассматривалось уже в соответствии с нормами действовавшего в то время позитивного права.

Таким образом, женщина в семье не была бесправной, несмотря на утверждения ряда исследователей. В большой семье она подчинялась супругу и старшим родственникам, соблюдая систему традиционных запретов. Однако она не только обладала принадлежавшим ей имуществом, то есть приданым и всем тем, что она производила и изготавливала в процессе совместной семейной жизни, но и имела право самостоятельно распоряжаться им как личным. Приданое и производимое женщиной имущество, выделялись из общего семейного имущества в отдельный разряд. Ю. В. Александров очень четко подметил, что «через обособленное внутри семьи личное имущество женщины проявляется довольно высокий в экономическом отношении их правовой статус» ^{[906] [907] . Женщина часто оставалась самостоятельной хозяйкой, муж с ней советовался, а она, в свою очередь, была ему первой помошницей.}

У пермских народов правовой статус женщины не ограничивался даже в случае появления у нее незаконнорожденных детей. В документах XVIII века они так и упоминаются как «незаконнорожденные», за которых наравне с законнорожденными детьми родитель платил подушную подать. Например: «... крестьянамими положено на ево Чукичева подушного платежу 14 душ, ж которых своих - 4, незаконорожденных - 1, 9 душ - положены яко за

939

неимущих...»

По мнению Л. Поповой, «в народе к таким детям относились более чем терпимо. По свидетельствам исследователей, в 60-х годах XIX века из всех уездов Вологодской губернии самое большое число незаконнорожденных детей наблюдалось “в Усть-Сысольском уезде, который сплошь заселен зырянами. Так, в 1864 году там один незаконнорожденный пришелся на 17 законнорожденных (5,6%), в то время как в Вельском и Никольском уездах (за Сольвычегодском) один незаконнорожденный на 27 законных”»^{[908] [909].}

В отличие от славянских народов, населявших центральную и южную часть Российского государства, у пермских народов в древности сложилось особое языческое мировосприятие. «Если у коми-зырянина спрашивали, каким образом Ен (Бог) сотворил человека, то он говорил, что человек родился от соединения дерева с травой. Соединение дерева с травой по-коми “чурка пом”. И именно так зыряне издавна называли незаконнорожденных. То есть “человек” и “незаконнорожденный” определяются одним словосочетанием»^[910]. Само выражение «чурка пом» у коми-зырян не носит отрицательного и резко негативного характера, как в других языках: ублюдок (русск.), байстрюк (украин.) и т.д. Считалось, что «чурка пом» по аналогии с первым человеком создан, как и все люди, «Всевышним создателем», но только без отца, поэтому правовой статус незаконнорожденного ребенка и его матери в соответствии с нормами обычного права резко не изменялся. С. Осокин утверждал, что молодые парни охотно женятся на беременных женщинах, объясняя это тем, что беременная женщина избавит семью от такого несчастья, как бездетность: «Если девка еще непросватанная станет беременна, женихи к ней валом валят на двор, за тем, что вотяк считает для себя несчастием иметь безплодную жену»^{[911] [912] [913].}

Незамужняя женщина, воспитывавшая одного или несколько детей, пользовалась уважением в миру, так как она, прежде всего, дала жизнь новому человеку, то есть осуществила основную функцию - матери, и оценивалась обществом по своей работоспособности, что являлось не менее важным качеством для крестьянки. Незаконнорожденный ребенок имел такой же объем прав, что и рожденные в браке, «но носил фамилию матери и

943

ее отчество» .

Усыновленный ребенок в случае отсутствия у усыновителя собственных детей являлся его полноправным наследником: «... за неимением родных детей иметь вместо роднаго сына. ему. а потому

944

владеть оставшимся после меня. »

Усыновляли детей, как правило, бездетные пары. Причем Ю. В. Александров выделял у удмуртов два вида усыновления: как приписанные, так и не приписанные к семье усыновителя^[914]. В первом случае усыновленный получал весь набор прав, как родной ребенок, если у усыновителей не было детей; если дети были, то имущество делилось на равные доли, даже если у усыновителей дочь, а не сын. Во втором случае усыновленный, не приписанный к семье усыновителя ребенок, покидая его дом, получал только определенную плату за работу: «. Он. уносит с собою лишь плату за число проработанных им в пользу усыновителя лет, как и простой работник, нанятый без письменнаго условия»^[915].

Усыновленные приписанные дети приравнивались обычным правом по правовому статусу к родным законнорожденным детям усыновителя и наделялись равными имущественными правами.

Правом на усыновление обладали: совершеннолетний мужчина в статусе домохозяина или без него, но с согласия главы семейства и при положительном решении общинного схода^[916]; «вдова или вообще хозяйка. При муже она не может усыновлять по собственному желанию и самостоятельно»^{[917] [918]. В любом случае одним из условий усыновления часто}

949

являлось «отсутствие детей у усыновителя» .

«При усыновлении требуется “росписка” от роднаго отца в том, что он отпускает своего сына “в детство” к другому. Староста прикладывает печать. Усыновитель в свою очередь дает своему обществу росписку в том, что принял такого-то в детство»^[919]. Иногда при усыновлении обходились дачей честного слова, которое давал усыновляемый при свидетелях: «... заставляя его лишь при нескольких свидетелях дать обещание его (усыновителя) по гроб кормить, поить, не обижать в старости лет»^[920].

На брачность населения влияют ментальные, исторические и культурные традиции и обычаи, гендерные характеристики, такие как психические или поведенческие свойства индивида, формирующиеся в обществе под влиянием обычаев и традиций, а также обычно-правовые воззрения народа, которые и определяют тип матримониального поведения индивида в обществе.

По мнению Д. В. Вишняковой, берущей за основу работы одного из ведущих этнографов коми Д. А. Несанелиса, «народные представления о возрастных нормах совершеннолетия и вступления в брак были достаточно устойчивы. Считалось, что девичья зрелость достигалась в 15-16 лет, к 16-18 годам в основном заканчивалось физическое развитие и наступал пик совершеннолетия» . Одним из важнейших показателей ее наступления был факт вхождения в собиравшиеся молодежные группы и участие в посиделках. «Круг участников таких посиделок ограничивался, как правило, незамужними девушками и холостыми юношами в возрасте от 15-16 лет до 20-22 лет... Для юношей совершеннолетие определялось в 17-18 лет, эти же годы являлись для парня и началом брачного возраста» . Г. И. Обухова, основываясь на исследованиях Е. Н. Баклановой, определяет тяглоспособный возраст, при котором младшие члены неразделенной семьи могли создавать свои малые семьи, начиная с 15-17 лет^{[921] [922] [923]. А. И. Михайлов также называет 16-17-летний возраст молодого парня, которого семья уже хотела женить и «получить уже вполне сложившуюся женщину-работницу лет 25»[924].}

Для пермских народов характерны были браки с серьезной разницей в возрасте жениха и невесты, причем жена была значительно старше мужа. Еще в I половине XVIII века у удмуртов мальчиков женили совсем в юном возрасте на зрелых работоспособных девушках с целью получить новую работницу в дом: «Женили сыновей от 8 до 12 лет на 20 летних девушках, что видно и из указа Вятской Духовной Консистории от 22 февраля 1757 года за № 178. Указом этим воспрещались такие обычаи в предотвращение кровосмешения свекров со своими снохами»^{[925] [926] [927]. Кроме того, девушка должна была быть хорошей работницей, что нашло отражение в фольклоре, в частности, в пословицах удмуртов («Девушка красивой не должна быть, а работящей должна быть» ), а также обладать хорошим здоровьем}

QCO

(«Выбирая-чалую найдешь» ).

Завьяловские удмурты, придерживаясь традиции, женили сыновей в 18-летнем возрасте на девушках старше их на несколько лет. Однако, как отмечает Г. Е. Верещагин, «из этого нельзя заключать, что такой возраст для вступления в брак обязателен по обычаю: вступают в брак и старше этих лет, но главное то, что девушки обыкновенно выходят старше женихов. Такой обычай существует у них еще со времени язычества и введен в действие на таком расчете, что если молодушка старше молодого, то, значит, надежная хозяйка, во всех отношениях развитая и способная к супружеской жизни. С другой стороны - сноха старше сына предпочитается еще и потому, что матери, ко времени женитьбы своих сыновей, приходят почти в дряхлое состояние, почему и оказываются мало способными к управлению хозяйством и все бремя управления хозяйством по части женской стряпни

959

падает на сноху» .

У зырян в брак «большею частию вступают в зрелых летах, обыкновенно между 25 и 30 годами»^{[928] [929].}

В соответствии с традиционными взглядами пермских народов наступление совершеннолетия, как правило, совпадало с нижней границей наступления брачного возраста. По мнению Д. В. Вишняковой, «брачная норма возраста вступления в первый брак была гораздо более продолжительной, так как у финно-язычных народов Европейской России родители всячески оттягивали уход из дома дочери-работницы, поэтому очень часто девушек в 25-27 лет отдавали замуж за юношей лет на 10 и больше моложе их. Тем не менее обычаи таких браков у коми были не столь сильно распространены»^[930].

Разрешение на более ранний брак давал архиерей: «Невеста моложе, так... поп не венчал. 18 лет не было так, не венчал так. Кто молодые женились, ходили куда-то в Киров (Вятку. - О.П.), к архиереям, справки доставали, чтоб венчали. Если у кого есть хозяйство»^[931].

Несмотря на то, что родители в соответствии с нормами обычного права достаточно рано договаривались о заключении брака между своими детьми, обряд государственного бракосочетания откладывался до даты наступления законодательно установленного совершеннолетия будущих супругов. «Венчанье происходит до ярашона или после таковаго, смотря потому, достиг ли жених совершеннолетия, требуемаго законом на вступление в брак по обряду православной церкви. Венчание в отношении брака не имеет никакого значения, а считается оно необходимым только для соблюдения формы»^{[932] [933].}

Возрастная разница брачующихся «определялась высокой смертностью мужчин, их ранним старением от тяжкого труда и страхом женщины остаться

964

вдовой, да еще с детьми» .

Народные представления о возрастных нормах совершеннолетия и вступления в брак у пермских народов отражались в обычно-правовых воззрениях и в фольклоре: «За раннее вставание и раннюю женитьбу не раскаиваются»; «Покуда не женишься, все молодой»^[934].

Кроме возрастных показателей, для вступления в брак у пермских народов необходимо было соблюсти еще некоторые условия. Важнейшим требованием являлось отсутствие близкородственных и священно-духовных отношений. Так, у коми «браки между кровными родственниками считаются недопустимыми, до пятого колена» ^[935], «... до четвертаго колена венчать нельзя» ^[936] , а также не должно было существовать священно-духовного родства, к примеру, между крестными^[937]. Данные факты строго отслеживали семьи брачующихся. Поэтому юноши предпочитали брать в жены девушек из «ближайшей деревни, так как брать невест из своей деревни - не в обычае»^[938]. В ряде случаев, особенно это характерно для зажиточных семей, «соглашение о браке родителями могло быть получено задолго до наступления брачного возраста детей»^{[939] [940] [941] [942]. Кроме того, независимо от возраста жениха и невесты необходимо было получить согласие родителей, опекунов или попечителей. Аналогичные нормы содержались и в действующем российском законодательстве. В частности, запреты вступать в брак: без разрешения родителей или лиц, их заменяющих ; а также с безумными ; вступать в брак для мужчин ранее 18 лет, для женщин ранее 16 лет ; без взаимного согласия брачущихся[943]; при наличии кровнородственных связей и}

975

др.

Пермские народы при вступлении в брак руководствовались не только российским брачным законодательством, но и хозяйственно-экономическими условиями крестьянской жизни и обычно-правовыми воззрениями народа.

Процедура заключения брака была связана со сложным комплексом свадебных обрядовых церемоний. К ним относились сватовство, рукобитие, девичник, пир у невесты и жениха в день венчания и т.д. «Обряды бракосочетания... осознавались не просто как отношения брачных партнеров, но и установление определенных связей между двумя группами

976

родственников.»

Обычно-правовые нормы регулировали такую свадебную обрядовую церемонию, как сватовство, которое представляло собой обряд, имевший правовое значение: он утверждал, что условие между сватами было заключено при свидетелях и получило благодаря этому обязательную силу. Его характерной особенностью являлась предварительная передача невестой жениху каких-либо вещей. Они могли быть даже частью приданого, ^{[944] [945] выступать в виде своеобразного залога исполнения данного невестой обещания, во-первых, выйти замуж, а во-вторых, выйти замуж именно за данного жениха. У коми народа это называлось «вера».}

«При сватовстве здесь водится часто такое обыкновение, - когда молодцу, достигшему надлежащаго возраста и располагающему жениться, понравится какая либо девица, с которою бы он желал соединиться браком, и когда она, в свою очередь, будет отвечать взаимностию, тогда жених в доказательство ея неизменнаго намерения выйдти за него замуж требует от нее отдачи в его руки какихнибудь вещей ея, как бы в залог, до совершения свадьбы, после чего вещи опять отдаются в ея распоряжение... в доказательство своей верности. не отказывается отдать даже ценную часть

977

своего приданаго...»

В случае если свадебная процедура не состоялась по вине невесты либо она передумала выходить замуж за этого жениха и получила согласие родителей на замужество с другим, не менее достойным претендентом, «вера», то есть все отданные первому жениху вещи, переходила в полную его собственность. Невеста не должна была даже просить вернуть их обратно.

Если же жених после сватовства нарушил данные им обязательства, женился на другой девушке, то в соответствии с обычно-правовыми нормами «вера» обязательно возвращалась хозяйке: «... в случае нарушения обещания со стороны жениха, если он, изменив первой невесте, выберет себе другую и женится на последней, тогда требуется уже непременное возвращение вещей обманутой и пристыженной им невесте, от которой они получены были в

978

знак ее верности» .

Только после сватовства родители обеих сторон начинали подготовку к свадьбе.

С правовой точки зрения вызывает интерес и такая свадебная обрядовая церемония у пермских народов, как рукобитие, регулировавшаяся ^{[946] [947] обычно-правовыми нормами. Именно на этой стадии между сторонами заключался устный договор о намерении поженить детей.}

У коми-пермяков «сватовщики на рукобитье отправлялись с рыбным пирогом, челпаком хлеба, пивом. В случае согласия на свадьбу происходил обмен подарками - жених дарил подарок невесте, а невеста одаривала сватовщиков. После заключения договора начиналось застолье» ^[948] . У удмуртов одним из элементов свадьбы являлся «сговор кельшон, когда родители жениха отправлялись к родителям невесты договариваться о свадьбе»^{[949] [950].}

Интересно отметить, что начиная с рукобитья и до окончания свадьбы в семьях невесты и жениха никакое имущество не передавалось в займ. Подобная ситуация создавалась намеренно: таким образом семьи стремились не допустить возникновения у молодоженов дополнительных обязательств.

Размер приданого достаточно часто зависел от тех качеств, которыми обладала невеста. Приданое состояло из двух частей: первую (личную часть) девушка готовила самостоятельно, вторая передавалась ей семьей, имея общесемейный генез: «Что касается до приданаго, то оно составляет полную собственность невесты и частию заготовляется ею в течение того времени, когда она живет у отца, частию же передается ей матерью, таковы, например,

QO 1

уборы из денег» .

В приданое могли входить не только одежда, предметы быта, необходимые для ведения хозяйства, но и крупный и мелкий рогатый скот: «Приданое было: корова невесте. Потом, когда уже обоснуются, корову

дадут и овцу, приданое. Потом одежду. Это после свадьбы уже...» ;

983

«... Приданое давали. Полотенце ли, на рубаху; что может.» .

К концу XIX века количество передаваемых в качестве приданого вещей увеличилось - могли быть переданы и денежные средства. Интересен архивный документ, из которого видно, что приданым могла быть и «сенокосная пожня»: «По условии заключенному 30 октября 1889 года мною и крестьянской вдовою Евдокией Васильевой Коданевой и ея сыном Николаем Гавриловым Юркиным при выдаче за меня дочери их Евлампии Коданевой замужество обязались с нею в приданное во вечное владение сенокосной пожни.»^{[951] [952] [953] Кроме того, данное прошение представляет собой договор: жених договаривается с матерью и братом невесты о выдаче ее за него замуж при определенном условии - передаче в приданое означенной «сенокосной пожни».}

В селениях «по Удоре превалирование женского населения в возрастной группе 20-39 лет было не столь значительным, а мужчины этого возраста составляли в среднем 24-25% от численности всех мужчин. В этих районах за невесту платили калым, а приданое невесты, за исключением ее личных вещей, могло и вовсе отсутствовать»^[954].

У пермских народов инициатива по заключению брака, как правило, исходила от родителей жениха: «Родители мальчика стремились заранее вступить в сговор с семьей будущей невестки»^[955].

Решение о заключении брака часто принимали не брачующиеся, а их родители или старшие родственники, которые их воспитывали (это же относилось и к заключению договоров о браке). Так, в процедуре сватовства невесты у удмуртов именно ее родители принимали решение о заключении брака: «Отец и мать невесты, как видно, уже согласились выдать свою дочь, так как невеста, сидя в отдельной комнатке, плакала. Старший сын свата вручил приглашенному от себя ходатаю из той же деревни, из которой была невеста, кошелек с деньгами и этот начал раздавать серебряныя монеты всем членам семьи, но сначала подарил с лоскутком ситцу матери невесты кредитный билет в 1 руб.» .

Родители могли и отказать сватам. Отказ мотивировался двумя основаниями, первым из которых являлось нежелание родителей (отца) выдавать дочь замуж. Такую информацию, в частности, содержат фольклорные источники. В удмуртской легенде «Церковь», в частности, Ву- Мурты просили попа выдать за их молодого человека свою дочь. Он неоднократно отказывался, но все же решил предложить Ву-Муртам выполнить за короткий срок очень сложное задание - построить церковь. Так как в означенный срок церковь не была достроена, поп отказал Ву-Муртам. Решение отца, вырастившего дочь, является окончательным. Примечательно, что мнение дочери в данной легенде никого не интересовало. Вторым основанием было нежелание дочери выходить замуж за предложенного жениха.

«В прошлом достаточно часто женили и выдавали замуж насильно, без согласия парня или девушки, ибо в этом деле большую роль играло состояние, достаток и возможное приданое невесты» . Однако уже в XIX веке исследователи отмечали отсутствие у этих народов принудительных браков: «Холостым сыновьям, желающим жениться, всегда предоставляется ^{[956] [957] полная и совершенная свобода со стороны родителей, как относительно времени женитьбы, так и выбора невесты, без всякаго стеснения их и понуждения к браку, исключая тех редких случаев, когда в доме не остается ни одной способной управлять женщины»[958].}

Тенденция к заключению добровольных браков, наметившаяся, по мнению Д. В. Вишняковой, в брачно-семейных отношениях у коми крестьян во второй половине XIX века, проявлялась в обязательном согласии невесты: «... при обряде сватовства полагалось спрашивать согласие невесты. Таким образом, можно говорить о зарождении такой формы брачного союза, как брак по добровольному согласию»^[959].

При принятии решения о заключении брака, как и в других вопросах, главным было мнение главы семейства: «В семейном быту отец, или же дед, если он еще жив, есть глава дома и полный неограниченный правитель, которому все младшие безпрекословно повинуются, слушаясь его советов и наставлений без особенных побудительных мер. Его слово составляет для всех прочих членов семейства, как бы закон, котораго даже и в отсутствие его нарушить никто не смеет, и сделать вопреки ему никто не признает за собою права. Он всем членам семьи - работникам сам назначает занятия и его приказ всеми и исполняется безотговорочно»^[960].

Д. В. Вишнякова и В. А. Семенов отметили интересную тенденцию, наметившуюся во второй половине XIX века и связанную с сокращением доли браков вдовых и увеличением доли браков среди лиц, не вступавших ранее в брак: «Наибольшее число браков регистрировалось между холостыми мужчинами и незамужними девицами, второе место по распространенности занимали браки вдовцов с девицами, затем шли браки вдов с холостыми и

вдовцами»^[961].

Это означает, что, хотя во второй половине XIX века у пермских народов сохранялся традиционный тип брачности, регулировавшийся нормами обычного права, терялась традиционная модель демографического поведения, характерная для этих народов. Изменение основных показателей брачности было вызвано множественными причинами, к которым относятся: диспропорция полов с выраженным дефицитом мужского населения; изменения в социально-экономической сфере, например, введение всеобщей мужской воинской повинности; развитие актуальных (особенно для коми) отхожих промыслов и др. Отмеченная тенденция не могла не сказаться и на матримониальных обычно-правовых нормах.

Необходимо отметить и такую особенность, которая сохранялась у удмуртов вплоть до конца XVIII века, как многоженство. Так, Г. Ф. Миллер упоминает о двоеженстве у представителей данного этноса как своеобразной традиции заимствованной, вероятно, у восточных тюркоязычных народов. Причем оно было возможно в случае, «ежели муж своею женою не будет

993

доволен» .

По мнению А. А. Фукс, уже в первой половине XIX века такое

994

правовое явление, как двоеженство, у удмуртов не встречалось , хотя автор упоминает некрещенных вотяков, которые «могут иметь по две и по три жены и удалять их от себя, также и жены убегают от своих мужей» ^{[962] [963] [964] [965]. М. В. Гришкина, исследуя архивные источники, также отмечает этот факт: «... к концу XVIII в. с распространением христианства двоеженство отошло в}

996

прошлое» .

Единства требований к правовым обычаям, регулировавшим брачносемейные отношения, к формам заключения брака, свадебным обрядам не существует у пермских народов до сих пор. В рассматриваемый период

повсеместно были распространены локальные варианты, и сегодня свадебные обряды отличаются и варьируются по различным

административным районам их расселения.

Обычно-правовые нормы на протяжении многих веков вплоть до первой четверти прошлого столетия регулировали три различные формы брака (или своеобразные способы заключения брака). К ним относились: свадьба с калымом; свадьба убегом (похищением или умыканием); свадьба с приданым^[966]. В формах брака сохранились многие правовые, социальноэкономические нормы, которые коренятся в глубокой древности.

Калымный брак был достаточно распространен и сохранился, вероятно, еще с периода пермской общности. В связи с этим обязательным элементом такой свадьбы являлось разрешение вопроса о калыме и о приданом невесты: «Когда сват с товарищем наугостятся... начинается сговор о калыме за невесту и приданом с невесты; отец в то же время обещает что нибудь из скота» ^{[967] [968]. Обычное право пермских народов регламентировало условия уплаты калыма как своеобразной платы (или выкупа), вносившиеся родителями жениха (или самим женихом) родителям или родственникам невесты . Сумма калыма определялась не девушкой, а ее родителями или родственниками. Калым играл значительную роль при заключении брака: «При женитьбе вотяка главную роль играет калым, или выговоренная от жениха плата за невесту» [969] [970]. Иногда калым выплачивался не сразу, что оговарвалось сторонами: «Если же вотяк несостоятелен, то назначается срок}

1001

уплаты»

Свадьба с калымом имела свои особенности. «В Устьсысольском уезде... невесты приобретаются дарами... Жених платит собственно не за невесту, а за издержки на свадебные пиры и за приданое»^[971]. К. А. Попов полагал, что выплата определенных средств является возмещением «со стороны жениха в пользу семейства невесты за то имущество, которое она должна принести с собой в приданое, а не плата. в пользу рода, который воспитал невесту и который в лице ее лишался полезного члена (работницы)»^[972].

Калым был очень распространен в северных районах, на Печоре, где жених уплачивал его родителям невесты, как правило, в денежной форме. В данной ситуации девушка, выдаваемая замуж, оказывалась в зависимом и даже подчиненном положении по отношению к жениху. Г енезис калымного брака напрямую связан с появлением патриархальной семьи, так как в период матриархата (при главенствующей роли женщины в обществе) покупка женщины была бы абсурдной.

Ф. В. Плесовский, исследовавший свадьбы у коми, также считал, что «калым - плата за девушку»^[973].

Он представлял собой не только плату за получаемую невесту, но и своеобразную компенсацию за ее приданое и свадебные расходы, которые несет ее семья^[974], полагал Ю. В. Александров. Однако К. Попов указывал: «Жених платит собственно не за невесту, а за издержки на свадебные пиры и за приданое»^[975]. Договор, предусматривавший размер, вид калыма и время его внесения, имел юридическую силу и являлся важнейшим актом заключения брака («... уплатой калыма у некрещеных собственно завершается брачный союз»^[976]). Невыплата женихом калыма грозила невесте остаться «у отца или родных, и живет там до тех пор, пока калым выплатится сполна; но это бывает очень редко»^[977].

Возникает вопрос: чем с правовой точки зрения являлся калым - своеобразной платой, вносившейся женихом за невесту в качестве возмещения ее семье (или роду), которая воспитала ее и лишилась в ее лице востребованного работника; или же это плата жениха за свадебные издержки и за приданое, которое будет передано невесте ее семьей?

В этой связи необходимо отметить, что К. А. Попов путает применявшиеся у коми-зырян понятия - калым («юрдон») и подарки («козин»). Позиция Ф. В. Плесовского, на наш взгляд, более адекватно раскрывает правовую сущность калыма как своеобразной платы семейству невесты за девушку.

Такие формы брака, как брак с калымом и с похищением (умыканием), являлись наиболее древними и сохранялись вплоть до начала прошлого столетия. Подобные браки были характерны для многих народов тюркоиранской языковой группы (татар, башкир, азербайджанцев и др.). Причину сохранности таких форм брака объяснить достаточно сложно. По мнению Ф. В. Плесовского, «географическое расположение районов с преобладанием той или иной формы брака не может объяснить нам причин сохранности более древних форм брака, таких как брак умыканием (убегом) и свадьбу с калымом, так как коми население северных, западных и южных районов республики живет в соседстве с русским населением, а у них этих особенностей нет»^[978]. В. Кошурников раскрывает генезис обычая умыкать невесту следующим образом: «Вотяк берет в жены прежде всего работницу и притом такую, которая бы была способна к рождению детей - будущих пособников в его хозяйстве. Отсюда обычай умыкать девушку и жить с нею некоторое время, иногда целый год или два, вне брака, пока она не обнаружит высказанной способности»^[979]. Интересно, что эта форма брака до сих пор встечается у народов пермской группы. Так, А. В. Черных отмечает, что у удмуртов самой «распространенной формой, сохранившейся до настоящего времени, является воровство, умыкание невесты вилькенак лушкан»^[980].

Самая ранняя информация о свадьбах с похищением встречается в работах преподобного Нестора, который описывал обычаи и способы заключения браков у славян и некоторых северных народов: «...А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены»^[981]. В тексте прямо не сказано, что речь идет именно о пермских народах. Однако если предположить, что преподобный Нестор под словом «север» понимал финно-угорские народы, проживавшие севернее славян, то вероятность распространения данного утверждения и на народы, являющиеся предметом данного исследования, увеличивается.

Примечательно, что в приведенном отрывке речь идет не только о похищении невест, так называемом умыкании («умываху жены себе»), но и о многоженстве, так как мужчине позволительно было иметь не одну, а несколько жен. Соответственно, можно предположить, что подобная форма брака, связанная с похищением невесты, была характерна при существовании такого правового явления, как многоженство.

Умыкание не являлось универсальной формой заключения брака, однако и сегодня сохраняются некоторые обрядовые действия и обычаи, которые подтверждают ее существование.

Похищение невесты обычно было условным (в ряде случаев по предварительной договоренности сторон, в виде тайного увода невесты с ее согласия либо с согласия ее родителей) как своеобразная дань традициям. Поэтому такой брак часто называли «брак убегом». Похищение невест являлось распространенной формой брака у удмуртов, «оно всегда сопровождалось мировою сделкою, которая называлась ерашу и уплатой женихом ердука или калыма»^[982]. Прослеживаются некоторые особенности при заключении подобного брака: «Вотяки, собравшись на лошадях верхами и вооружившись палками и бичами, ночью делают нападение на чум, в котором спит невеста, отпирают его, если родственники ея не заставят похитителей отступить, берут свою жертву, сажают в телегу... Потом приезжают к ней отец и родственники, заводят с похителями, для порядку, ссору, которая обыкновенно кончится мировою сделкою, состоящею в том, что сватовья обязываются отцу невесты платить калым»^[983]. Как видим, бывали случаи, когда совмещались две формы брака - путем воровства невесты и последующего ее выкупа.

Ф. В. Плесовский считал, что «брак убегом-умыканием мог возникнуть только при купле-продаже невест, так как род, “похитивший” невесту, мог откупиться уплатой соответствующей суммы денег, как это и происходило в действительности у удмуртов»^[984].

На деньги в виде «приноса» невеста могла приобрести различные подарки («козин») для близких и родных жениха. Размер козина, также как и приданого, напрямую зависел от тех качеств, которыми обладала девушка. Чем больше положительных качеств было у невесты, тем меньше был размер козина и приданого.

При свадьбе с приданым брак заключался по славянскому обычаю. Одной из характерных особенностей его заключения являлся обмен семей брачующихся материальными ценностями. Во второй половине XIX века в качестве приданого часто передавали одежду: «При свадьбех, в приданое невесте, кроме платья, собственно заведеннаго для них, ничего не дается, т.е. ни денег, ни вещей, ни скота и все нужные расходы и необходимыя издержки по свадьбе принимает на себя жених»^[985].

Интересно, что размеры выкупа и приданого были неодинаковы. Ф. В. Плесовский выделяет четыре формы свадьбы с выкупом и приданым:

«1. Свадьба с уплатой юрдон, приноса.

2. Свадьба с символическим выкупом (в виде водки). Основные расходы по свадьбе несет женихова сторона.

3. Свадьба с выкупом и приданым. Размер выкупа должен был быть примерно равным стоимости тех подарков, которые невеста поднесет родным жениха.

4. Свадьба с большим приданым, с большим козином и с символическим выкупом (в виде водки или денег). Родители невесты несут большие расходы при выдаче девушки замуж»^[986].

Необходимо упомянуть еще один способ выражения согласия девушки из относительно обеспеченной семьи на вступление в брак с бедным юношей. Его особенностью являлось то, что «на игрище молодой человек отнимает платок у той девушки, которая ему нравится. Если она в продолжение известного времени не просит возвратить отнятое, то, значит, согласна отдать ему и руку, и сердце»^[987].

С середины XIX века, замечал Ю. В. Александров, «преобладающей формой заключения браков становится договор между семьями»^[988].

Важность института семьи нашла отражение в фольклоре пермских народов. Так, ее значимость закреплена в удмуртских пословицах: «Большой семье - работать легко», «В семье - хозяева мать и отец»^[989] и т.д.

Разводы обычным правом не приветствовались, хотя в ряде случаев разрешались. По мнению Ю. В. Александрова, исследовавшего работы И. Н. Смирнова, прерогатива в этом случае принадлежала мужу. Так, по его жалобе мог быть инициирован бракоразводный процесс, который осуществлялся «выбранными стариками от имени общины - по три человека для каждой стороны. Старики по жалобе мужа постановляют развод, спросивши для формы согласия жены. В случае жалобы жены на мужа кенеш (сход) собирается только примирить супругов»^{1020 [990].}

Разводы могли осуществляться «без участия общества, а при 3-4 родственниках с обеих сторон» ^{[991] [992], однако при этом обязательным было участие в них стариков, знакомых с бракоразводным и обрядовым процессами. Но в реальности община и родственники всеми возможными способами пытались предотвратить распад семьи и стремились примирить супругов.}

Негативное отношение общества к разводам закреплено в удмуртских пословицах: «В разделе - толку нет», «Расколотую поварешку слепить

1023

нельзя» .

Представляется важным отметить, что в обычном праве пермских народов соблюдался принцип содержания нетрудоспособных членов семьи: родители обязаны были заботиться о не достигших трудоспособного возраста детях, обеспечивая их необходимыми, прежде всего, материальными средствами (в случае отсутствия родителей эту функцию осуществляли старшие в семье родственники); в свою очередь трудоспособные дети обязаны были заботиться о престарелых родителях и помогать им. Право на содержание предоставлялось и нетрудоспособным, «не вышедшим замуж

сестрам или теткам главы семьи, участвовавшим ранее в общесемейном

1024

труде» .

Таким образом, в рассматриваемый период в регулировании матримониальных отношений у пермских народов значительную роль играли их обычно-правовые нормы и традиционные воззрения, что во многом предопределялось хозяйственно-экономическими условиями крестьянской жизни и было направлено на сохранение целостности семьи и реализацию обычно-правовых принципов справедливости и защищенности.

Несмотря на то, что у данных народов начиная со второй половины XVIII века и вплоть до пореформенного периода XIX века определяется тенденция к количественному сокращению малых семей, а соответственно, к преобладанию больших патриархальных семей, структура которых была сложной, после пореформенного периода XIX века ситуация меняется в сторону увеличения и распространения малых семей.

Обычно-правовой статус мужчины у пермских этносов зависел от того, к какой семье он принадлежал (большой или малой) и какое место в семейной иерархии занимал (это связано с тем, что мужчина не всегда осуществлял роль главы семьи, например, примак). Статус включал в себя как имущественные, так и личные права и обязанности, порождавшие соответствующие отношения, которые регулировались нормами обычного права. В имущественной сфере во многих пермских этногруппах признавалось доминирующее положение мужчины как главы семьи, кормильца, то есть человека, обеспечивавшего ее материальный достаток. В личных отношениях мужчина являлся полноправным хозяином, однако взаимоотношения супругов строились на уважении, базировавшемся на традиционных обычно-правовых нормах.

Обычно-правовой статус женщины в браке имел дуалистический характер: с одной стороны, она подчинялась супругу и старшим ^[993]

родственникам, находясь в большой семье, и была поглощена ее интересами, с другой стороны, это подчинение не было абсолютным, так как в соответствии с обычно-правовыми нормами она пользовалась уважением со стороны супруга и детей, которое воспитывалось с детства; могла высказывать свое мнение при решении мирских проблем; получать в наследство недвижимость и распоряжаться им (в частности, у коми); в семье занималась хозяйственными делами; имела определенный экономический и социальный статус, так как часто оставалась самостоятельной домохозяйкой и распоряжалась собственным приданым и производимым ею имуществом. В малой семье женщина имела еще больше свободы и самостоятельности. «Положение женщины в семье всегда видное; во всех семейных делах она пользуется большим влиянием и мнение ея уважается всеми... что объясняется также религиозными воззрениями вотяков, считающих женщину существом, одаренным даром прозорливости»^[994].

Для рассматриваемых народов были характерны браки со значительной разницей в возрасте жениха и невесты (причем жена была, как правило, старше мужа), что также было связано с обычно-правовыми воззрениями. При заключении брака обязательными условиями являлись согласие родителей (или лиц, заменяющих их), отсутствие кровного родства до четвертого-пятого колена, а также отсутствие священно-духовных отношений.

Если в конце XVIII века у удмуртов еще сохранялось многоженство, то уже в первой половине XIX века современники отрицали существование этого правового явления.

Во второй половине XIX века наметилась тенденция к сокращению доли браков вдовых и увеличению доли браков лиц, ранее в них не вступавших, что свидетельствует о потере традиционной модели демографического поведения, характерной для пермских народов. Кроме того, в это время проявилась тенденция к заключению добровольных браков. Обычно-правовые нормы регулировали различные формы брака: свадьба с калымом, свадьба убегом, свадьба с приданным. С середины XIX века в качестве преобладющей формы брака необходимо отметить договор между семьями.

989

990

991

992