<<
>>

§ 3. Обычно-правовые отношения

3.1.

3.2. Промыслово-оленеводческие отношения

Этноправовые аспекты, сформировавшиеся в глубине веков в традиционной системе природопользования пермских народов, и сегодня актуальны: данный социальный регулятор широко применяется для регламентации различных этносоциальных отношений.

Достаточно четко суть взаимодействия человека с природой отражена в словах А. Разина относительно удмуртского этноса: «Разрушение природы, уничтожение животных, других людей для него равносильно собственному уничтожению, так как он считает себя неотторжимой частицей общины, природы и вселенной»[639].

Сегодня механизм как взаимоотношений человека и природы, его адаптации к окружающей среде, так и изменения ее для своих материальных и духовных потребностей практически полностью регулируется нормами позитивного права. Однако эффективность правового регулирования охраны окружающей природной среды и рационального природопользования пока оставляет желать лучшего, о чем свидетельствует, в частности, судебная практика[640].

Возможности применения обычно-правового регулирования природопользования для создания механизмов взаимодействия крупных промышленных компаний и коренных народов Севера пока полностью не изучены. Считаем, что от разрешения данной проблемы во многом зависит существование финно-угорских народов России, ведущих традиционный образ жизни.

Существовавшие с древних времен императивы в казуистической форме проявлялись в мифах, сказаниях, сказках, былинах, что позволяло населению применять их в том виде, в каком они описывались в фольклорных источниках, то есть в их первоначальной форме. Система таких императивов вносила правовой порядок в жизнь общества.

На протяжении второй половины XVIII - н. XX века у вотяков наблюдалось постепенное сокращение лесных пространств. Этот процесс был связан с различными факторами, в том числе с распространением новин, то есть новорасчищенных пашен («... лес в количестве 700 шт. ... был вырублен из казенных дач неизвестно кем.»[641]); строительством домов и построек; использованием леса в качестве топлива. Ввиду нехватки леса население стремилось беречь его. Поэтому неудивительно, что в обычном праве лес считался необходимым условием жизни человека и особо защищался. Основным для пермских народов «является сознание, что сбережение лесов для будущаго поколения есть священная обязанность каждаго»[642].

Данные народы понимали важную роль, которую играли лес и река в их повседневной жизни: они позволяли прокормить семью, добыть (произвести) предметы быта, вовремя и в необходимом объеме оплачивать подати и т.д. В связи с этим бережное отношение к биоресурсам культивировалось в обычном праве и передавалось из поколения в поколение.

Эту особенность отмечали исследователи зырянского быта еще в XIX веке: «... чувство любви к родине наперекор убеждением рассудка заглушает в нем (зырянине. - О.П.) привычную жадность к приобретению, не дает места корыстолюбивым видам и расчетам»[643].

Промысловые обычно-правовые отношения сложились как результат определенного поведения человека по отношению к природе. Важнейшей особенностью применения данных норм у пермских народов являлось их отражение в определенной системе, в которую входили, прежде всего, правовые нормы, институты, юридические обычаи, регулировавшие отношения в таких видах хозяйственной деятельности, как охота, рыболовство, оленеводство.

Правовые обычаи применялись в течение длительного периода и включали в себя конкретные нравственные правила и предписания, соответствовавшие представлениям коллектива - как религиозным, так и об обществе. Они регулировали ту или иную ограниченную сферу общественного поведения и являлись общеобязательными для всех членов общества, которые в большинстве своем поддерживали их и придерживались предписаний, упорядочивая общественные отношения.

Охота, рыболовство, оленеводство (в Северо-Восточной части России) на протяжении всего рассматриваемого периода в большей мере были характерны для коми народа[644]. Ввиду активного развития промысловых отношений в это время достаточно интенсивно развивались связанные с ними обычно-правовые нормы.

Одной из основных причин, стимулировавших коми заниматься промыслами, были тяжелые северные природно-климатические условия, недостаток удобных для занятия сельским хозяйством земель. В силу означенного для многих из них промысел являлся главным источником пропитания и существования. «Зыряне верны своим привычкам, заповеданным им из старины, от дедов и отцов: они каждый год на целые месяцы пускаются промышленничать в свои глухие темные леса, вверяясь путеводительнице матке, - грубо сделанному, но достаточно верному маленькому карманному компасику, и оставляя на произвол судьбы свое хозяйство, а иногда и полевые работы, считая их за дело изнурительное, не свычное, часто бесполезное и напрасное по влиянию своенравной северной природы»[645].

Развитию промысловых отношений у коми способствовало множество факторов, в том числе наличие соответствующей территории и особых обычно-правовых правил ее эксплуатации. По мнению Д. Д. Балуевой, изучавшей земельные отношения и положение крестьян в Коми крае в XVIII веке, помимо сельскохозяйственной земли крестьянский двор вполне мог владеть различными угодьями [646] . «Пожни коми крестьянина были разбросаны обычно среди леса. Небольшие речки, озера и леса, находившиеся поблизости от пожен, находились в пользовании того крестьянина, который владел сенным покосом»[647]. Анализируя архивные данные середины XVIII века, Д. Д. Балуева приходит к выводу, что крестьяне владели не только птичьими угодьями, но и рыбными ловлями. «Свободное распоряжение угодьями говорит о том, что они принадлежали отдельным членам общины... индивидуальное пользование землей в Коми крае в этот период имело широкое распространение» [648] . Складывавшееся личное пользование земельными ресурсами стало возможно благодаря покупкам и закладам земель.

Кроме того, в XVIII веке на территории края «общие промысловые угодья, пастбища, леса, реки находились в общем пользовании. иногда землями владела группа крестьян... артельное или совместное владение»[649]. В результате к XVIII веку сформировалось и активно использовалось крестьянское промысловое владение.

Исследование источников позволяет утверждать, что уже в XVIII веке и позже, в XIX веке, здесь интенсивно развивалась промысловая деятельность: объекты промысла, орудия ловли и охоты, реки, наполненные ценными видами рыбы, а также зверино-лесной промысел часто упоминаются в документах: «1721 г. Роспись Григория Артемьева сына Тюриных. Ездил он Григорий по высылке мирских людей в Яренск и в Яренске нес комиссару в почесть рыбы и муки, цена 6 ал. Да в то же время с рыбою нанесено денег 1 ал. 2 ден.»[650]; «и жил в том усолье 6 недель делал невод для рыбной ловли по найму.»[651]; «мужа моего в доме не застал, поезжал он в лес для звериного промысла»[652]; «после нынешней третичной ревизии по оказавшему корчемному делу в 764-м году самых лучших людей взято в солдаты 16, в ссылку 4 человека, умерло 68 человек, и у оных. остались в домах и отцы самые престарелые да дети малолетние. они на лесно-звериный промысел ходить не могут.»[653] [654]; «птичные шутики и потому рыбной ловлей во всем отняли» ; «для ловления рыбы» ; «прошлого 1777 г. ... крестьяне... пошли вниз по Печоре реке и впадающими во оную Печору реку Ус Щугор реку для ловли рыбы. который поштовал работою в 25 рублей. неводом ловили рыбу семгу»[655] [656]; «... жителями города Яренска для своего употребления и напродажу ловится рыба щука. »[657] [658]; «. и Зыряне езжали из них до речки Печоры, где их бывал лучшей летней промысел. да почти целой Яренской уезд сим кормится промыслом. большее время утра и вечеров препровождают в ужении рыбы» ; «все люди ушли по зверинолесному промыслу»[659].

На протяжении XVIII-XIX веков промысловые обычно-правовые отношения у удмуртов претерпели ряд изменений, связанных с деятельностью государства.

Одни из первых упоминаний об охоте у удмуртов содержатся в работах путешественников, посещавших Арскую землю еще в XII веке: «И есть другая область, которую называют Ару, в ней охотятся на бобров и горностаев, и превосходных белок. И идут от них чрезвычайно хорошие

шкурки бобров»[660].

Охота считалась одним из древнейших занятий у всех пермских народов, о чем упоминали исследователи удмуртского края в XVIII столетии: «Они во всю зиму иного ничего не делают, как токмо за промыслом звериным ходят, ловят же и стреляют дичину в таком множестве, что сами всей съесть не могут, но почти еженедельно в окрестные города для продажи отвозят»[661].

Хотя удмурты и занимались охотой издавна, но, в отличие от коми, у них «она не носила промыслового характера. Более развитым было рыболовство, однако его масштабы удовлетворяли лишь потребности семьи»[662] [663]. М. В. Гришкина отмечает, что «в прикамских дворцовых волостях рыболовство довольно рано приобрело товарный характер. Как правило, несколько предпринимателей объединяли свои капиталы для аренды и эксплуатации рыбных ловель у башкир» . Широкое распространение рыболовства у крестьян, населявших побережье р. Камы [664] , особенно в XVIII веке, приводило к применению обычно-правовых норм в этом виде отношений.

Необходимо отметить особенности правового статуса рыболовных угодий у удмуртов в этот период. По мнению М. В. Гришкиной, «большинство рыболовных угодий на Каме принадлежали монастырям либо содержались на оброке купцами и другими предпринимателями»[665]. Поэтому достаточно хорошо была развита аренда промысловых угодий.

В качестве примера приведем фрагмент из акта об аренде водных угодий каракулинскими крестьянами у башкир: «Башкирцы Смайл Катяков... дали на себя запись каракулинским крестьяном Прокофью Михайлову сыну Зевахину... в том что отдали мы, Смайл с товарыщи, ему, Прокофью с товарыщи, отчинное свое озеро Чекаево и з задним Ямалиским озером и с озером. А владеть им, Прокофью с товарыщи, теми вышеписанными озеры и истоки с 711-го году со Светлова Христова воскресения впредь год. А рядили мы, Смайл с товарыщи, у них, Прокофья с товарыщи, за те свои озера и с-ыстоки на год 20 руб.»[666].

Предметом аренды в XVIII веке являлись не только земли сельскохозяйственного назначения, но и промысловые угодья («рыболовные ловли»). Так, в договоре, по которому каракулинские крестьяне брали в аренду вотчинные земли башкир, наряду с пахотными, сенокосными землями, названы и «рыбные ловли», то есть промысловые угодья: «Лета 1745-го году июля в 1 день. Уфимскаго уезда... старшина Бекбатырь Исаев... с товарыщи со опщего мирского совету дали на себя запись села Каракулина дворцовым крестьяном... с товарыщем их в том, что отдали мы, старшина Бекбатырь с товарыщи, им, Степану с товарыщи, вотчинную свою для пашни землю с лесом и с сенными покосы и с хмелевым щипаньем... арема и луг, сенной покос, во владение с нынешняго 745-го году впредь на 20 лет. А оброку рядили мы, Бекбатырь с товарыщи, за оную свою вотчину, землю и лес и сенные покосы и рыбные ловли и всякие угодьи на год по 50 коп. ...

К сей записи старшина Бекбатырь тамгу свою приложил.»[667]

Интересно отметить тот факт, что, как видно из предыдущей записи, договор аренды промысловых угодий содержал кроме вышеперечисленных элементов еще и подписи сторон в виде тамги. Аналогично и в другом документе: «Писана запись. доброжелательные башкирцы. с товарыщи с совету родственников и таварыщей, будучи в Каракулине, дали сию на себя от крепостных дел запись Каракулинской Миколаевской церкви пономарю. в том, что отдали мы, Чюрагул с родственники своими и с така рыщи, по совету всех своих вотчинников им, Басилью и Алексею, отчинное свое угодье Семестровскую курью сыстоки и с суходолы, и с мелкими озерки и с вешними заливы и с сетевыми метышами и з духовою рыбою, и с сенными покосы и с лесом и с хмелевым щипаньем, кроме дельного лесу.

К сей записи Чюрагул тамгу свою приложил...»[668]

Промысловые угодья сдавались в аренду и с целью совместного извлечения прибыли и осуществления общего пользования (арендатором и арендодателем) промысловыми землями[669].

За рыбные промысловые территории крестьянами уплачивался оброк: «Лета 1706-го июля в 12 день. По указу великого государя, всея титла, память Еренска приказной избы приставу Козьме Кулакову... Да тебе же выслать за рыбные ловли оброчных денег з Жешарта 7 рублев, с Шежама 5 рублев 2 гривны, с Палевиц доимочных 2 рубли с полтиною, с Усть-Выми 5 рублев 2 гривны»[670].

Приведенные материалы свидетельствуют о том, что в XVIII веке промысловые обычно-правовые нормы имели огромное значение для всех пермских народов.

Однако, несмотря на значимую роль промысловых занятий в хозяйственной жизни удмуртского народа, М. В. Гришкина выделяет начавшие развиваться во второй половине XVI века и усилившиеся с XVIII века факторы, которые негативно сказывались на занятиях охотой, рыболовством, бортничеством, а именно: «голод, восстания. непрерывное сжатие этнической территории удмуртов. освоения ее русским крестьянством, с XVIII века - промышленниками, в некоторой степени помещиками, монастырями... в 1804-1834 гг. во время Генерального межевания... излишки и отрезали в казну»[671]. Коллектив авторов «Очерков истории Удмуртской АССР», говоря о проведении Г енерального межевания в Вятской губернии (с 1804 по 1838 год) отмечает, что «крестьяне многих волостей потеряли значительную часть своих наделов» [672] . Указанные факторы привели к тому, что в отсутствие у крестьян свободного распоряжения сельскохозяйственными землями и ввиду территориальных ограничений наиболее древние занятия, такие как охота и бортничество, приходили в упадок, что лишало удмуртов возможности свободно развивать промыслы, участвовать в торгово-экономических отношениях и, соответственно, развивать обычно-правовые промысловые отношения.

Отметим, что промысловые угодья оставались предметом аренды и на протяжении XIX века: «Иногда по смерти владельца, или по переселении его в другия местности, путики переходят в общественное пользование, причем они отдаются в аренду одному из членов общества или приносятся в дар

церкви»[673].

Промысловая добыча интенсивно продавалась и обменивалась. Нередко договоры мены и купли-продажи применялись одновременно: продаваемый товар не всегда оценивался в денежном эквиваленте, чаще он подлежал обмену. Поэтому существовало понятие «меновый торг», последний применялся в торгово-обменных отношениях с северными соседями, например, с самоедами: «По меновому торгу с дикими особенно обращают на себя внимание ижемцы... Эти становища сделались сборными пунктами, торговыми местами, куда со всех сторон приходят самоеды и на свои товары, а более в долг, закупают хлеб, соль, порох, табак, ножи, топоры. Ижемцы везут из тундр или из своих селений оленье мясо в

Пустозерск или Усть-Цилемск, даже в Сибирь, продают замшу, выделанную на собственных заводах... приезжающим в январе и феврале месяцах в Ижму торговцам из города Г алича, или сами отвозят ее в село Вагу Вологодской губернии, где в марте бывает большая ярмарка.»[674] [675]

Характерной особенностью договоров купли-продажи, заключавшихся на ярмарках, являлась торговля в долг, то есть предоставление продавцом товарного кредита: «... на Якшинской пристани ежегодно бывает ярмарка, которая в сущности представляет лишь место сборища торгующих на Печоре купцов или их прикащиков и так называемых “задатчиков”, то есть лиц,

699

которым даны этими купцами товары в долг» .

Распространенной формой торговли промысловым товаром у пермских народов являлся товарный кредит с отсрочкой в оплате, например, когда «самоеды и на свои товары, а более в долг закупают хлеб, соль, порох, табак, ножи, топоры.»[676] [677] [678] или «если промышленник заранее забрал хлеб и товар, что всегда и бывает - промышленник свой промысел уже обязан тогда сдать именно тому скупщику, у которого он забрал хлеб и другие товары, подчиняясь его расценке» . Причем никаких процентов за отсрочку оплаты договоры не предусматривали: «На Якшинскую пристань являются задатчики - преимущественно зыряне Вологодской губернии, - чтобы уплатить долги свои продуктами своих промыслов, главным образом шкурками белок и дичью, и вновь забрать в долг необходимые в их скромном житейском обиходе товары» .

Торговые сделки осуществлялись либо через наличный расчет, либо путем эквивалентного обмена: «Промысел сбывается скупщику, который платит или наличными или меняет на хлеб и др. товары» .

На ярмарках применялась в основном безналичная форма оплаты, путем обмена товара: «... Все торговые обороты таким образом совершаются без наличных денег, путем обмена и притом лишь между купцами- кредиторами и их задатчиками-должниками. Если бы сюда явился бы человек посторонний, то он ничего не мог бы купить даже на наличныя деньги из первых рук зырян-промышленников: они ему ничего не продали бы из боязни потерять за то кредит у купцов, чему уже бывали примеры. Царствующая таким образом монополия в этой меновой торговле и вечная из году в год кабала должников-зырян ложится тяжелым бремененм на их

704

экономическое положение» .

Еще одной важной особенностью торговли на ярмарках являлось то, что многие сделки сопровождались услугами посредников: «Свой промысел охотники обыкновенно сбывают у себя на дому местным кулакам, которые уже потом целыми возами отправляют его на ближайшия здешния ярмарки в

705

г.г. Пинегу и Мезень.»

По мнению В. А. Иславина, исследовавшего быт самоедов в середине XIX века, «пустозерские крестьяне, кроме богатейшаго лова семги по Печоре и белой рыбы по наволочным озерам, производят с давняго уже времени рыболовство и во многих озерах, в тундре лежащих и так уже привыкли почитать себя их владельцами, что не подпускают к ним и Самоедов»[679] [680] [681] [682].

Промысловые обычно-правовые отношения включали в себя нормы, регулировавшие владение промысловыми угодьями, снастями, капканами и т.д., распределение добычи, а также меры наказания за нарушение общепринятых правил.

Мелкие рыболовные угодья располагались на небольших речках и озерах. Достаточно детально этот процесс описал В. А. Зибарев применительно к малым народам Севера: «Лов рыбы на таких водоемах был свободным, всякий мог добывать ее там, где хотел. Однако, как правило, у каждой семьи имелись свои постоянные, привычные места» . Обычно действовало правило: «“Где остановился, там и добывай”. Если же кто-то расчищал рыболовное место или ставил постоянно ловушки на одном и том же месте (запор, котец), то получал право на владение ими, которое могло

708

передаваться по наследству» .

Крупные рыболовные угодья больших рек принадлежали находившимся вблизи селениям, иначе говоря, находились в общинном владении. Ввиду того, что население было малочисленным (особенно у коми), а селения располагались далеко друг от друга, споров из-за владения ими не наблюдалось, хотя и существовал запрет на пользование такими угодьями для лиц, не входивших в данную общину.

В соответствии с обычно-правовыми нормами «у коми земля, леса и воды считались “божьим творением” и не принадлежали никому, пока в них не был вложен труд по их освоению»[683] [684] [685] [686]. Исходя из этого понимания, труд, затраченный на оборудование и облагораживание промысловой зоны, «как бы давал производителю работ право собственности на данную территорию, точнее - он становился ее совладельцем наряду с прежними собственниками - духами-хозяевами» .

У рыбаков право индивидуальной собственности на водные угодья было крайне редким. Как отмечает Н. Д. Конаков, право собственности на

территорию, которая находилась на большом расстоянии от основного промыслового уже освоенного пространства было условным, так как «использовался еще и принцип договоренности с духами-хозяевами по правилу: “Я - тебе, ты - мне” или “Я не делаю это, ты не делаешь то”» .

На некоторых реках, например на Визинге, в индивидуальное временное пользование «поступали участки реки вблизи семейных сенокосных угодий» в том случае, «если там сооружались рыболовные запруды» . Обычай устанавливал порядок, при котором рыба, дичь или зверь, попавшие в ловушки или оставленные при промысле в угодьях общего пользования с клеймом («пасом»), считались неприкосновенными для других промысловиков и прохожих.

В этом просматривается не только доминирование права коллективного пользования промысловой территорией, но и уважение к результатам труда других лиц, своего рода социальная защищенность. Посягательство на чужую добычу считалось серьезным правонарушением: «... ни один охотник не воспользуется... зверем, попавшимся в силки

714

товарища» .

Лов рыбы также мог осуществляться артелью. Так как от результатов данного вида хозяйственной деятельности зависело благополучие каждого члена общества, требования к конкретной личности были достаточно высокими. Так, при артельном лове рыбы на северных реках за каждым членом общины закреплялись определенные функции.

В отношении индивидуального рыболовецкого инвентаря и пойманной рыбы у рыбаков возникало не только право пользования и владения, но и [687] [688] [689] [690] право распоряжения вещью, позволявшее собственнику по своему усмотрению определять юридическую судьбу индивидуализированного имущества.

Таким образом, промысловые обычаи, применявшиеся в рассматриваемый период, соответствовали потребностям общества и формировались под влиянием сложившихся реалий. Данные обычаи не могли бы существовать вне социальной группы, так как именно социум является их носителем.

Важное место в экономике пермских народов принадлежало охотничьему промыслу, особенно у коми, так как он давал не только пищу и материал для изготовления одежды, но и пушнину, служившую основой меновой торговли: «Охота за белками, рябчиками и прочею дичью, после рыбной ловли, - приятное и любимое развлечение зырян устьсысольских, можно даже сказать, их профессия» ; «Из числа их занятий только охота и рыболовство туземного происхождения»[691] [692] [693] [694]. Для многих этот промысел являлся главным источником существования. В связи с этим у народов Российского Севера имелся тщательно разработанный институт охотничьего права, нормировавший все существенные его стороны, в том числе и право на охотничью территорию.

Его наиболее древняя норма не признавала частной собственности на землю, леса, реки (они являлись общей собственностью ) и сохранялась везде, где плотность народонаселения заметно не изменялась.

Как указывалось выше, в качестве основного принципа обладания той или иной территорией выступал труд, затраченный на ее освоение . Для получения так называемого права собственности на охотничьи угодья[695] [696] достаточно было поставить охотничью избушку (по-коми - «вор керку») в еще никем не освоенной местности и пометить затесами со знаком собственности («пас») путики . Начиная «с этого момента весь участок леса, очерченный путиками, признавался» [697] пожизненно (наследуемым) владением промысловика. Он получал единоличное право добычи пушного зверя и дичи в своем угодье и ловли рыбы в водоемах, находившихся на этой территории.

Однако, на наш взгляд, необходимо уточнить, что в данном случае речь идет не о праве собственности как о полноценном комплексе прав, которыми наделен субъект права по отношению к своему имуществу и которое состоит из трех элементов: владение (иначе: удержание вещи, господство над ней, затрудняющее пользование ею другим лицам); пользование, то есть право использования вещи и потребления ее полезных свойств; распоряжение, которое позволяло собственнику предопределять судьбу имущества и совершать по отношению к нему различные действия, включая отчуждение путем продажи, обмена, дарения, залога и т.д. Такое правомочие, как распоряжение, в «охотничьем праве собственности» практически отсутствовало - исключение составляли возможность перехода права на данный участок по наследству и (в редких случаях) передача его в аренду. В этой ситуации необходимо говорить о пожизненном (наследуемом) владении как об ограниченном праве собственности на участок: природа, в том числе земля, лес, водные ресурсы, в мировоззрении пермских народов являлась «праматерью», соответственно, передать кому-либо в собственность, а тем более продать, подарить, заложить и т.д. ее невозможно.

Таким образом, охотник обладал только правом владения и пользования лесным участком и правом передачи его по наследству, реже - в аренду. Он мог возводить на нем постройки (например, «вор керку»), а в случае физической неспособности заниматься промыслом передать его в аренду, но без права последующего выкупа.

У удмуртов, особенно в XVII-XVIII веках, охотничьи угодья часто находились недалеко от новорасчищенных пашен, их называли «бобровые

722

гоны, канежники и колодники, путики» .

Несмотря на то что лес являлся общим достоянием, путик закреплялся за конкретным лицом и являлся местным lex silva (лесным законом).

Поэтому у жителей каждого селения имелась своя охотничья территория, свои охотничьи угодья, право пользования которыми принадлежало только им как их первым открывателям. Со временем на этой территории стали выделяться места, где право охоты принадлежало отдельным семьям, поставившим там свои ловушки.

Как и при сельскохозяйственном землепользовании, где труд, вложенный в разработку земельного участка, признавался всеми членами семьи и общины, при пользовании промысловыми угодьями он не только имел обычно-правовое значение, но и являлся основанием для установления права владения. Поэтому подобные обычно-правовые нормы существовали и при распределении охотничьих угодий - право владения ими возникало у

~ 723

того, кто вкладывал определенный труд в освоение лесного участка . Постепенно это охотничье угодье негласно закреплялось за семьей. «Неприкосновенность чужой промысловой территории, находящейся под защитой норм обычного права, строго соблюдалась всеми коми охотниками. Нарушение права собственности на охотничью территорию влекло за собой разгром вновь устроенных путиков, поджог сооруженной в пределах чужого угодья избушки и т.п. Подобные меры борьбы с нарушением права личной [698] [699] собственности, не имея под собой основы со стороны официальных законов, пользовались полным одобрением местного населения» . Деловая репутация охотника-нарушителя считалась испорченной до конца его жизни.

Во второй половине XIX века четко проявляются три правовых режима охотничьих земель. К первой категории относились земли, на которые возникало ограниченное право собственности у конкретного физического лица, то есть пожизненное (наследуемое) владение. Как правило, это были путики. Путик представлял собой тропу, порой пересекавшую саму себя, на ней человек охотился, здесь же находилась система взаимосвязанных, последовательно установленных ловушек. С обычно-правовой позиции путик являлся неделимым предметом владения. Делить ловушки и путик на части было нерационально: новому владельцу пришлось бы на своей выделенной части устанавливать собственные «пасы», охотничью избу («вор керку»), уменьшать количество ловушек, соответственно распределять более прибыльные места с ловушками. Поэтому пермские народы пошли по иному пути. Путики не стали дробить и делить, как, впрочем, и многократно увеличивать. Путики и ловушки могли являться предметом владения нескольких семей, так как охота будет успешной при условии участия в ней двух-трех мужчин с распределенными ролями. Однако дележ путика и ловушек между близкими родственниками или родственными семействами был не всегда реален - не во всех семьях было по два, а то и три мужчины, которые могли совместно заниматься промысловой деятельностью.

По территории путика охотник, как старший в семье, ходил обычно совместно с мужчинами, принадлежавшими его семье. Это мог быть сын или брат.

«Неофициальные права на охотничье угодье, полученные промысловиком после устройства путиков, становились неоспоримым законом для остальных охотников, воспрещавшим появление на этом участке [700] с целью добычи кому-либо, кроме хозяина угодья и членов его семьи» . Не случайно Н. Д. Конаков говорит о неофициальных правах на охотничье угодье: действующее на тот момент позитивное право не регламентировало такого владения, а земля, на которой были расположены путики, считалась собственностью государства. На практике складывалась ситуация, в которой, с одной стороны, позитивное право позволяло в любой момент признать подобную «собственность охотника» не принадлежавшей ему, а имевшей статус государственной собственности и отсутствие у него прав в отношении этих путиков на заключение любой законной сделки. С другой стороны, обычное право подтверждало правомерность владения промысловиков путиками.

С позиции правопонимания пермских народов ситуация была обратная: они относились к земле по принципу «кто первый занял, тот и собственник», не задумываясь о юридических основаниях права на владение путиком.

Однако реального противоречия между позитивным и обычным правом не возникало, так как нормы позитивного права вплоть до пореформенного периода XIX века детально не регулировали жизнь промысловиков. Это была сфера деятельности обычно-правовых норм. Поэтому обычно-правовые нормы дополняли нормы позитивного права.

Начиная с пореформенного периода XIX века (с процессом выделения малых семей) активизировалась тенденция к обособлению частной собственности, «в результате чего и возникла система семейных охотничьих участков» [701] [702]. Нередко происходило их дробление между наследниками одного наследодателя. Это было связано с нехваткой в некоторых районах лесных площадей для установления путиков ввиду роста населения, что, в свою очередь, сказалось на увеличении миграционных процессов и на

появлении второй категории охотничьих угодий - «форма совместного владения угодьем двух или иногда даже трех семей, главами которых были родные братья - сыновья прежнего владельца охотничьего угодья» . Это были «котырные» угодья - владения «целого котыра, то есть группы родственников» . Совместное (коллективное) пользование

распространялось и на хозяйственно-бытовые постройки, расположенные на территории данного путика. Необходимо оговориться: такая форма общего пользования была принята не на всей территории расселения пермских народов (она не применялась в местах с низкой плотностью населения).

При промысле на территориях, отнесенных к общественной собственности, преимущественное право охоты принадлежало артели, которая первой начинала ее в данном сезоне. Во избежание разногласий и соблюдения интересов членов всех артелей, охотившихся в определенном месте, перед началом промысла они оговаривали между собой маршруты, по

729

которым планировали охотиться .

Для эффективной эксплуатации путиков создавались «охотничьи союзы» из нескольких родственных семей, обладавших равным наследственным правом собственности на данный путик.

Обычное право позволяло также создавать «охотничьи союзы» (или сложные артели из нескольких представителей неродственных семей), в которых не было родового принципа объединения в артель . «Например, какой-нибудь охотник-одиночка, владеющий целым участком, может вступить в товарищество с чужеродным одиночкой же, который отделяется от многочисленного семейства по противоположной причине, то есть по случаю избытка в родной семье охотничьих сил, при эксплуатации [703] [704] [705] [706] принадлежащего ей участка. Кроме того, подобный одиночка-владелец участка может нанимать в помощь себе и какого-нибудь безродного или бессемейного работника за денежную плату или из определенной доли добычи, подобно тому, как при обрабатывании земли у зырян существует

- 731

позаимствованное ими у русских соседей половничество» .

Третья категория промысловых угодий не была широко распространена. Речь идет об угодьях, оставшихся после смерти владельца, у которого не было наследников, или его переселения в другую местность: «... по случаю недостаточности земляного надела, лесов и сенных покосов на месте нашего жительства. желаем переселиться в места по р. Амуру расположенные со всеми правами и льготами, которые подобным переселенцам предоставляются законом» [707] [708]. Такие путики переходили в общественное пользование - как правило, сдавались в аренду одному из членов общества или дарились церкви[709].

На формирование у пермских народов обычно-правовых норм значительное влияние оказывали сохранявшиеся долгое время в промысловой среде специфические формы древнего мировоззрения. Так, промысловики проводили особые магические обряды, порождавшие целые культы, с целью задобрить духов-хозяев и духов промысловых животных, которые, по их мнению, обладали не только правом собственности на определенную территорию, на которой расположены различные объекты живой и неживой природы, но и сверхвластью над природными стихиями. Существование подобных культов закреплялось в обычно-правовых нормах. Например, прежде чем начать охоту или рыбалку, необходимо было «расположить к себе» духов-хозяев промысловых мест, дабы заручиться успехом на промысле, или принести им в жертву первую добычу [710] [711]. Подобные представления о духах-хозяевах леса «были сугубо рациональными. Они были пусть мнимым, но для промысловиков реальным гарантом соблюдения в лесу всех норм и правил, предусмотренных промысловой моралью. Особенно важно это было для сохранения бесконфликтного нравственного микроклимата в охотничьих артелях» . Кроме того, подобная вера в высших существ приводила к разумному потреблению природных ресурсов. Указанные нормы распространялись и на другое население, не занимавшееся промыслами, «вплоть до установления своеобразных заказников»[712].

Нами ранее отмечалось, что в правосознании населения прочно утвердился принцип неотвратимости наказания за нарушение общепринятых норм поведения и промысловой морали (если не в виде общественного порицания, то в виде неудачи на промысле).

У пермских народов промысловые обычно-правовые отношения являлись одной из наиболее разработанных сторон обычного права, особое внимание уделялось группе охотничьих правил. Детальная регламентация промыслово-правовых отношений была вызвана тем, что в хозяйственноэкономической жизни, прежде всего у коми, одно из ведущих мест принадлежало именно охотничьему и рыболовному промыслам: «Зато Бог дал нам леса, наполненные всякого рода зверями и птицами, а это составляет источник нашего продовольствия и богатства»[713].

Промысловики были вынуждены долгое время проводить вдали от семьи, длительно общаясь с узким кругом лиц, находясь в борьбе с суровой природой Севера, неся на себе все тяготы промыслового быта.

Подчеркнем: важнейшей составляющей охотничьего права являлась охотничья или промысловая мораль как неписаный кодекс моральных установок, распространявшихся на всех охотников и носивших общеобязательный характер. Охотничье право регулировало отношения промысловиков, в том числе способы раздела добычи, правила использования чужого имущества, морально-этические, нравственные стороны жизни охотников и позволяло избегать конфликтов либо разрешать их мирным путем.

Исследовав работы Н. Д. Конакова, можно выделить следующие принципы, лежавшие в основе промысловой морали:

- уважительное (почтительное) отношение к добыче;

- обязательное добивание подранка;

- оказание особого почтения пойманному ценному зверю посредством организации праздничной трапезы;

- запрет на оскорбление пойманной добычи;

- запрет на произношение не только ругательных, но и обозначавших любые предметы слов, которые были бы неприятны духам-хозяевам во время промысла;

- соблюдение требований по проведению обрядовых действий при различных промыслах, например, при охоте на медведя;

- запрет неэффективного использования экологических ресурсов, например, запрет на бессмысленную рубку деревьев в лесу и т.д.

Принципы промысловой морали подкреплялись обычно-правовыми санкциями, признаваемыми в обществе, так как они основывались на традиционном мировоззрении, в котором прослеживался синкретизм [714] человека, природных ресурсов, а также человеческого общества как социального организма.

Обычное право, так же как и позитивное защищало интересы «собственника добычи»: «Чужая собственность считается неприкосновенной; если охотники одной артели нечаянно сойдутся с другой, или заслышат лай собаки и увидят повешенных на сучьях убитых зверьков, немедленно удаляются, не вредя встретившейся с ними артели» . В позитивном праве принцип защищенности прав охотника на добычу также закреплялся. Еще в XVII веке в Соборном Уложении 1649 г. он звучал следующим образом: «А будет кто такую птичью чюжую приваду испортит, измажет дехтем, или чесноком, или иным чем нибудь, и тем птиц от тоя привады отгонит, или кто тетеревиной шатер, или куропотную сетку украдет, и в том на него будут челобитчики, и с суда про то сыщется допряма, и на нем за то доправить исцу за шатер тетеревиной три рубли, а за куропотную сеть рубль. А за то, что он ту птичью приваду испортит, учинить ему наказанье, бить батоги нещадно, чтобы ему и иным таким непавадно было впредь так делать»[715] [716] [717] (глава X ст. 217). Законодатель и в последующие периоды запрещал охоту и рыбную ловлю в несанкционированное время, место, способами, подвергая нарушителей денежному взысканию (ст. 57, 146 Устав о наказаниях, налагаемых Мировыми Судьями) .

У пермских народов сложился также обычай, обязывавший охотника делиться добычей с другими артельщиками[718]; так как считалось, что его нарушение влечет за собой утрату охотничьего счастья (везения, удачи), оно осуждалось общественным мнением.

После охоты добыча складывалась в одном месте и делилась поровну между всеми артельщиками. В равном распределении добычи проявлялась круговая порука: промысловик приобретал дополнительную защиту от неудачи на промысле, в любом случае получая часть общей добычи.

В соответствии с обычно-правовыми нормами размер доли добычи не зависел от роли в артели или опыта промысловика: «Добыча общая, кто бы сколько ни настрелял; только тот не получает доли, кто, видев в опасности товарища, не помог ему справиться с зверем, или, как трус, сделав промах по зверю, не поспешил зарядить ружья и сделать второй выстрел, а удалился, оставив товарища в жертву разъяренному зверю: такой зверолов бывает в презрении у крестьян, и ни одна партия промышленников не принимает его к себе в пай» . Исключение составляли мальчики-подростки 14-15 лет, которые охотились с артелью: на них мог не распространяться принцип деления добычи на равные доли. Однако если они все же получали долю при разделе добычи, то обязательно угощали членов промысловой артели[719] [720] [721]. Иногда добыча не делилась, а продавалась, в этом случае полученные денежные средства также делились поровну. М. М. Михайлов описывал этот процесс следующим образом: «На промыслах вся добыча поступает в общую массу, и кто бы сколько не настрелял все вместе делится поровну или же продается гуртом в одни руки, и из вырученных денег достается ровная доля на каждого, без всякого вычета за одолжение. При дележе нет даже и намеку о том, что такому-то посчастливилось меньше прочих. Обмана и утайки при этом никогда не бывает» . Приведенный пример может служить подтверждением того, что принцип неотвратимости наказания за нарушение общепринятых норм поведения достаточно прочно вошел в самосознание населения, и их старались не нарушать. По этой же причине «... ни один охотник не воспользуется дорогим зверем, попавшимся в силки товарища; не позавидует добыче, которая так легко могла бы ему достаться, потому что дремучий лес не обнаружил бы тайного хищения»[722] [723] [724].

В охотничьей артели существовала определенная иерархия: назначался вожак или хозяин («юр» - голова, главный (по-коми)), указаниям которого беспрекословно подчинялись все ее члены. Как правило, он являлся наиболее опытным промысловиком и знатоком лесных мест. Вожак обладал правом единоначалия, руководил деятельностью артели, выбирал направление и

747

маршрут движения, распределял места промысла между охотниками .

Необходимо отметить, что «промысловые институты» постоянно применялись в правой жизни народа, в силу чего имели детальную регламентацию.

Пермские народы, особенно коми, были тесно связаны с природной средой, во многом это объясняется характером присваивающего хозяйства. Рыболовство и охота, как упоминалось ранее, играли важную роль в традиционном образе жизни.

Коми народ в традиционном хозяйстве на протяжении многих веков сочетал охоту и рыболовство с оленеводством.

По мнению Л. Н. Жеребцова, коми-ижемцы занялись разведением оленей в середине XVII века . Заимствовав у ненцев оленеводство, они значительно усовершенствовали систему выпаса. «Они ввели, например, регулярное меридиональное кочевание стада - с юга на север. Причем весной на север, к побережью Северного Ледовитого океана, ижемские оленеводы шли не по снегу, как ненцы, а ждали, пока он оттает и покажется скрытая под снегом прошлогодняя трава. Поэтому олени приходили на побережье достаточно подкормленные, с запасом сала под шкурой, которое предохраняло их от оводов (в слое сала личинки оводов не выводятся). Ижемцы положили начало селекционной работе в тундре. Они заботливо оберегали молодняк, что сокращало его падеж»[725] [726] [727].

Правовых обычаев, «регулировавших отношения в оленеводстве, немного. Это, прежде всего, обычаи, определявшие отношения между владельцами крупных стад и пастухами... Обычаи определяли лишь меру

750

ответственности пастуха за сохранность стада» .

Ввиду практически полного отсутствия у коми-ижемцев

оленеводческих навыков, традиций кочевой жизни, знания экологических условий тундровой зоны первоначально они, «приобретая оленей, передоверяли их пастьбу наемным ненецким пастухам» или

«предоставляли пастьбу оленей опытным в сем деле самоедам»[728] [729].

По мнению Н. Д. Конакова, исследовавшего работы И. И. Лепехина (конца XVIII века), В. Н. Латкина (начала XIX века), между ненцами и ижемцами существовали договорные отношения, предметом которых являлся «процесс урегулирования взаимоприемлемых норм совместного

- 753

природопользования в тундровой зоне...» .

И хотя договор найма оленевода-пастуха на выпас оленей между коми- ижемцами и ненецкими пастухами заключался в устной форме, выполнение его условий было обязательно для обеих сторон. О распространении наемных отношений в оленеводстве упоминается в исследованиях конца XVIII века , они продолжали применяться и на протяжении всего XIX века .

Так, у ненцев, тесно сотрудничавших с ижемцами, существовали следующие правила: «если по вине пастуха происходила потеря оленей, то хозяин был вправе взыскать с него часть или половину убытка, смотря по степени вины, причем иногда такой пастух лишался доверия на будущее время. В случае падежа оленей пастух имел право употребить в пищу мясо, но должен был возвратить шкуры хозяину. Если пастух по причине голода съедал несколько оленей, то дело оставлялось без рассмотрения, а со шкурами поступали так же, как и в предыдущем случае. В других случаях за потерю оленей пастухи при наличии вины обязаны были полностью компенсировать нанесенные убытки, в том числе и возможный приплод»[730] [731] [732] [733].

В XVIII-XIX веках оленеводческий промысел занимал важное место в хозяйственной деятельности северных коми ввиду своей высокой экономической значимости: большая часть оленеводческого товара была предназначена для рыночного сбыта, другая - для внутреннего потребления, являясь одной из основ питания.

Наиболее ранние письменные свидетельства об использовании коми прирученного оленя обнаруживаются в архивных документах, относящихся к налогообложению и разбору тяжб населения средней и нижней Печоры. «Первое по времени прямое указание на регулярное использование населением ижемской слободки оленя (в качестве транспортного животного), которое удалось обнаружить... относится к началу 18-го века и содержится в канцелярии Пустозерского Уездного Воеводы (разбор тяжбы между жителями Ижемской и Усть-цилемской слобод о праве на олений извоз)» . По мнению К. В. Истомина, в конце XVIII века за пользование бассейном р. Усы «ижемцы платили кортому пустозерцам» - эти огромные территории использовались ими для оленеводства.

Оленеводство и продукты оленеводческого промысла являлись важной составляющей хозяйственной жизни коми-ижемцев. Постепенно этот промысел превратился для них в главный источник существования. Поэтому институт «оленеводческого права», нормировавший все существенные его случаи, в том числе и право на территорию выпаса оленей, у народов российского Севера был тщательно разработан.

Обычное право оленеводов было направлено в первую очередь на защиту от похищения или захвата оленей. Конфликтов из-за пастбищ, охватывавших огромные территории, почти не происходило. Пользование ими регулировалось обычаями, в основе которых лежал принцип рационального использования пастбищ и ненарушения границ чужой территории. А. В. Журавский, рассматривая обычно-правовые принципы организации выпаса оленей у самоедов, находившихся в тесном контакте прежде всего с коми-ижемцами, сформулировал данный принцип следующим образом: «Лица, занимающаяся оленеводством, кто-бы они не были, безразлично, начиная со дня стаяния снегов весною и до первых снегов осени... не имеют права перегонять стада своих оленей по ягельным, лесным (боровым) и тундровым, урочищам, а, тем паче, летовать в борах, лаптах и сопках, поросших ягелами (“оленьим мхом”); нарушающие требования даннаго пункта, подлежат сильнейшему наказанию.» Отметим, что на территории выпаса оленей действовали практически те же обычно-правовые нормы, что и на «охотничьих трассах (путиках)»: пастух должен был вести свое стадо по отведенной ему территории, не заходя на земли другого: [734] [735] «Лица, проходящия с оленями в Тундру, к берегам океана и возвращающияся обратно, обязаны следовать строго определенными путями...»[736]

Таким образом, самоеды придерживались определенной оленеводческой территории, границы ее признавались всеми соседями, а правовые нормы исполнялись, так как наказание за их нарушение было серьезным: ответственность являлась не только персональной, но и коллективной: «Помимо строжайшей личной уголовной ответственности, за потраву ягельных урочищ взимается штраф с обществ или волостей, к которым приписаны потравщики, - в пользу пострадавших обществ.»[737]

Однако, по мнению Ж. Б. Ивановой, «жесткого распределения пастбищ не наблюдалось. Угодья находились в общественном пользовании, никто из оленеводов не претендовал на преимущественное право владения ими. Земля считалась общей собственностью, и сложившийся порядок землепользования охранялся правовыми нормами. Вместе с тем приоритет в выборе кочевых маршрутов принадлежал богатым оленеводам. Владельцы крупных стад захватывали лучшие пастбища, и никто не мог подойти со своими стадами на ближайшие к ним места»[738].

Применявшаяся у коми-ижемцев система пастьбы оленей крупными стадами обладала значительными достоинствами: небольшое количество пастухов с обученными оленегонными собаками способны были обеспечить постоянный надзор за стадом, а также его защиту от хищников. Стадо выпасалось на определенной пастбищной территории, которая менялась по мере расходования запасов ягеля[739].

Площадь оленьих пастбищ в тундровой зоне во много раз превышала потребности ненцев, и со временем они начали предоставлять право их выпаса на территориях своего исконного расселения коми оленеводам. Оленеводческие пастбища находились в общем владении патронимии.

Наиболее распространенными преступлениями в оленеводческих правовых отношениях были кражи и захват оленей. Присваивали отбившихся оленей (присвоение сопровождалось смешением стад при перекочевках) либо отстреливали их под видом охоты на диких оленей. Нередки были случаи неизвещения соседей о приблудившихся оленях, что рассматривалось как их

764

присвоение .

Итак, промысловые правовые институты у пермских народов имели обычно-правовую природу. Они регулировались нормами обычного права, закрепляли традиционную систему природопользования и играли значительную роль в хозяйственной жизни народа.

К XVIII веку сформировалось и активно использовалось крестьянское промысловое владение. Охота, рыболовство, оленеводство в XVIII-XIX веках в большей мере были характерны для коми народа и интенсивно развивались. Промысловая добыча продавалась и обменивалась.

На протяжении XVIII-XIX веков промысловые обычно-правовые отношения у удмуртов претерпели ряд изменений, связанных с деятельностью государства. У данного этноса рыболовство еще в XVIII веке имело промысловый характер, но в процессе проведения Генерального межевания большинство рыболовных угодий передавалось монастырям либо в аренду купеческому сословию, тем самым в первой половине XIX века ограничивалась возможность крестьян заниматься этим промыслом. Охота у удмуртов в это время не имела столь широкого распространения, как у коми.

В мелких рыболовных угодьях лов рыбы был свободным, каждая семья могла занимать привычные места. Крупные рыболовные угодья находились в общинном владении. «Право собственности» на водные природные ресурсы у рыбаков было крайне редким. [740]

Во второй половине XIX века можно выделить три правовых режима промысловых территорий. К первой категории относились земли, на которые возникало ограниченное право собственности у конкретного физического лица, то есть пожизненное (наследуемое) владение; ко второй - охотничьи угодья совместного (котырного) пользования, где распространялось право коллективного пользования представителей двух-трех кровнородственных семей, имевших общего предка. Третья категория - промысловые угодья, переходившие в общественное пользование после смерти владельца или его переселения в другую местность, - не получила широкого распространения. Существовало право собственности на промысловый инвентарь и объекты промысла.

Несмотря на то, что оленеводческие пастбища находились в общем патронимическом владении, предметы промыслового снаряжения и добычи в рассматриваемый период были в индивидуальном пользовании. Широкое распространение получили наемные отношения в оленеводстве. Правовые обычаи определяли ответственность пастуха за сохранение оленьего стада. Применялся принцип рационального использования пастбищ.

3.2.

<< | >>
Источник: Плоцкая Ольга Андреевна. ОБЫЧНОЕ ПРАВО ПЕРМСКИХ НАРОДОВ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ XVIII-XIX вв.: ИСТОРИКО-ПРАВОВОЙ АСПЕКТ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. 2016. 2016

Еще по теме § 3. Обычно-правовые отношения:

  1. Наследственные обычно-правовые отношения
  2. Матримониальные обычно-правовые отношения
  3. Обычно-правовые институты
  4. ОБЩЕСТВЕННАЯ ПРИРОДА ПРАВОВОГО ОТНОШЕНИЯ. ПРАВОВОЕ ОТНОШЕНИЕ КАК ОСОБЫЙ ВИД ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ
  5. § 1. Обычно-правовая система: проблемы понимания
  6. Глава 2. ПЕРМСКАЯ ОБЫЧНО-ПРАВОВАЯ СИСТЕМА И ЕЕ ЭЛЕМЕНТЫ
  7. Глава 3. ИНТЕГРАЦИЯ ОБЫЧНОГО ПРАВА ПЕРМСКИХ НАРОДОВ В ПРАВОВУЮ СИСТЕМУ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА
  8. 2.1. Соотношение ограничения оборотоспособности земельных участков с правовым режимом и иными правовыми средствами в системе правового регулирования земельных отношений
  9. Плоцкая Ольга Андреевна. ОБЫЧНОЕ ПРАВО ПЕРМСКИХ НАРОДОВ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ XVIII-XIX вв.: ИСТОРИКО-ПРАВОВОЙ АСПЕКТ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. 2016, 2016
  10. Раздел III Конвенции о правовой помощи и правовых отношениях