2. АНТИЧНАЯ ДРУЖБА: ИДЕАЛ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Любя друга, мы любим собственное благо, ибо хороший человек, став нашим другом, становится благом, поскольку мы его любим.

Аристотель

Древнегреческое слово philia, обычно переводимое как «дружба», означало сближение, соединение, доходящее до полного слияния и отождествления^*).

В первую очередь это слово означало кровных родственников, затем – вообще близких, далее – доброжелателей и соратников. Здесь прослеживается определенная линия развития – от «своего» к «другому», но «близкому», причем слово приобретает не только констатирующий, но и оценочный смысл, известную эмоциональную нагрузку, выражая идею взаимной поддержки, связи, союза. Им нарекаются люди, на которых можно положиться в окружающем ненадежном мире.

Желая выразить высочайшую степень своей привязанности друзьям, гомеровские герои постоянно уподобляют их родственникам – родителям, братьям. Ахилл над телом Патрокла «словно отец сокрушается, кости сжигающий сына»^*). Выражая свою скорбь, он говорит:

Нет, не могло бы меня поразить жесточайшее горе,

Если б печальную весть и о смерти отца я услышал...^*)

Герои одного из самых древних и широко распространенных античных мифов, Кастор и Полидевк (Диоскуры), считавшиеся воплощением и покровителями дружбы, не только неразлучные друзья, но и братья-близнецы – сыновья Зевса (в другом варианте – Посейдона). Связь понятий дружбы и родства сохраняется и в древнегреческой трагедии, поэзии, прозе. Короче говоря, у древних греков, как и у других народов, первоначальные формы и термины дружбы связаны с родством.

Но в гомеровской Греции уже существует вид дружбы, принципиально не связанный ни с кровным, ни с искусственным родством. Это воинское товарищество очень похоже на описываемые этнографами ритуализованные личные отношения.

Эпический синкретизм еще не знает разграничения общественных и личных отношений. «Боевые соратники», «спутники» гомеровского Одиссея,– как правило, его «друзья», а «друзья» – это те, с кем он делит свои труды, дела и походы. «Друзьями» в «Илиаде» называются все, кто делает общее дело; вожди и дружинники, господин и его служители, воины-союзники, люди, связанные узами гостеприимства. Одно и то же слово обозначает и дружбу между двумя людьми, и союз между двумя народами^*). Вместе с тем дружеские отношения различаются по степени расположения и любви. Так, Ахиллу ближе всех Патрокл, а после него – Автомедон и Алким^*).

И все же основу эпической дружбы составляют не чувства, а действия, проявления взаимной поддержки.

Для человека той эпохи друг не был еще alter ego («другое Я»). В глазах общества друзья выступали скорее как единое целое, как одно лицо.

Для гомеровских героев привязанность к другому есть аспект любви к себе. Как справедливо подчеркивает французский исследователь Ж. К. Фрэсс, в то время эти чувства еще не противопоставлялись^*). Однако экспрессивные функции дружбы не подчеркивались культурой не потому, что их не было, а потому, что они молчаливо подразумевались.

В классической Греции картина постепенно усложняется. Разложение общинно-родовых связей, появление классов и государства существенно ослабляют узы родства, так что свободно выбранные дружеские связи все чаще не совпадают с родственными. «Не все родные – друзья тебе, но лишь те, у которых с тобой общая польза»^*),– замечает Демокрит. Первоначальное единое понятие родства и дружбы расчленяется. Эта же мысль своеобразно выражена в игре слов у Еврипида: «Брат стал врагом и все-таки остается близким»^*), (Здесь обыгрывается двойное значение слова philos – «друг».) Дружба, основанная на свободном выборе и личной склонности, теперь даже противопоставляется родственным отношениям. На вопрос Ифигении при виде связанных Ореста и Пилада: «Вы братья? Мать одна носила вас?» – Орест гордо отвечает: «Да, братья мы – сердцами, но не кровью»^*). Если у гомеровских героев родственные отношения остаются важнейшим эталоном близости, то Евринид ставит дружбу выше родства:

Добывайте друга, люди, недостаточно родных.

Верьте: если слит душою с нами чуждый, то его

Мириады близких кровью не заменят одного^*).

Потеряв свою связь с родством, дружба стала более избирательной и рациональной. Она приобрела характер политического товарищества. Термин «дружба» не в личностном, а в политическом значении впервые употребляется у Геродота, обозначая мирный договор между государствами. Понятие «политическая дружба» распространяется и на межличностные отношения. Друзьями теперь называют приверженцев, единомышленников, людей, объединенных общими интересами. Такое понимание дружбы сохраняется и в дальнейшем: когда римские авторы говорят о «друзьях Гракхов» или «друзьях Августа», они имеют в виду не интимную личную привязанность, а политический союз. Но этот союз уже не институционализирован, а вытекающие из него взаимные обязанности друзей менее определенны. Расширение сферы индивидуального усмотрения в отношениях дружбы постепенно переводит проблему из социальной в нравственно-психологическую плоскость.

Отражая эти социальные сдвиги, софисты развивают рационалистическую концепцию дружбы, выводя ее из утилитарных соображений взаимной пользы и совпадения интересов. Но наряду с прославлением полезности и необходимости дружбы учащаются жалобы на ее неустойчивость, предупреждения против коварства и неверности друзей.

Разумеется, такие жалобы встречались и раньше. Уже Эсхил грустно замечает, что «немногим людям свойственно друзей счастливых чтить и не завидовать» и что «преданность и дружба так же призрачны, как отраженье в зеркале обманчивом»^*). Неверность и предательство друзей – одна из любимейших тем Феогнида.

На фоне ненадежности и инструментальности «политической дружбы» институционализированная дружба приобретает значение обращенного в прошлое идеала. Причем этот идеал наполняется качественно новым, несвойственным реально существовавшим ранее отношениям дружбы содержанием.

Распространение культа героической дружбы, в которой наряду с традиционной верностью все сильнее подчеркиваются эмоционально-экспрессивные ценности, свидетельствует как раз о проблематичности, неустойчивости межличностных отношений. С одной стороны, сами общественные отношения стали более сложными, текучими, мобильными, а с другой – дифференциация внутреннего мира личности рождает множество эмоциональных нюансов, неизвестных более примитивной культуре. Институционализированная дружба первобытного общества однозначна, в ней нет полутонов. Дагомеец точно знает (обязан знать), кто из его ритуальных друзей, «братьев по ножу», является первым, ближайшим, кто – вторым и чем он обязан каждому из них. Греку периода классической античности подобная ясность уже заказана. Его взаимоотношения с другими людьми и сопутствующие им чувства противоречивы. Живя в атмосфере социального и личного соперничества, он уже познал чувство психологического одиночества и испытывает потребность разделить свои переживания с кем-то другим, найти душу, родственную собственной.

Тесей у Еврипида, мотивируя свою непоколебимую верность попавшему в беду Гераклу, ссылается в первую очередь на традиционные обеты, законы гостеприимства и т. д.

Та дружба, что ветшает,

Мне ненавистна. Как? У друга за столом

Отведав брашен сладких, в дни невзгоды

Его корабль покинуть?^*)

Вместе с тем в разговорах о дружбе все больший упор делается на психологическую близость, необходимость не только помогать другу, но и разделять его чувства («Скажи мне, царь, иль я достоин не был с тобой делить, как друг, твою печаль?»^*)).

Особенно сильно звучат эти мотивы в античной лирике. Уже у Феогнида дружба по своей эмоциональной напряженности и индивидуализироваиности, по сути дела, не отличается от любви. В многочисленных посланиях Кирну поэт выдвигает в качестве важнейших критериев дружбы взаимную любовь, искренность, добровольность, психологическую совместимость.

Еще более индивидуализирован и экспрессивен идеал дружбы в философском кругу Сократа и Платона. По словам Сократа, «без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности»^*). В противоположность утилитаристской тенденции софистов, Сократ видит в дружбе тотально-личностное отношение, окрашенное всем спектром человеческих эмоций. Точно так же и Платон ставит дружбу выше остальных человеческих привязанностей, акцентируя внимание прежде всего на эмоциональной и духовной природе этой формы общения. Друзья, говорит Платон, «гораздо ближе друг к другу, чем мать и отец, и дружба между ними прочнее, потому что связывающие их дети (имеются в виду совместно вырабатываемые духовные качества.– И. К.) прекраснее и бессмертнее»^*).

Осознание эмоциональных аспектов дружбы и противопоставление интимной дружбы и расчетливого товарищества неизбежно порождает вопрос о соотношении дружбы и других эмоциональных привязанностей, прежде всего половой любви. От дифференциации общественных институтов и социальных ролей греческая культура переходит, таким образом, к проблеме дифференциации индивидуальных чувств и привязанностей. Для разграничения дружбы и любви в древнегреческом языке имелись необходимые лексические средства^*). Так, слова philia и eros (любовная страсть) по своему происхождению не только различны, но даже противоположны: первое обозначает близость и соединение подобного, а второе – борьбу и соединение противоположного. Уже у Гомера «эрос» преимущественно обозначает страсть, чувственное влечение, жажду обладания.

Но разграничение чувств дружбы и любви никогда и нигде не было строгим. И сегодня ни на уровне индивидуального сознания, ни в экспериментальной психологии невозможно точно разграничить оттенки человеческих чувств и переживаний. Странно было бы требовать этого от греков. Хотя Платон владел лексическими средствами для разграничения дружбы и любви, он видит в них не столько разные чувства, сколько разные аспекты – духовный и чувственный – одной и той же тотальной привязанности, которую определяет как «жажду целостности и стремление к ней»^*).

Современная психология различает дружбу и любовь не только и не столько феноменологически, по характеру испытываемых чувств и переживаний, сколько функционально-генетически, указывая, что в основе половой любви лежит сексуальное влечение, предполагающее различие полов. В древнегреческой культуре ситуация была иной. Ф. Энгельс писал: «...для классического поэта древности, воспевавшего любовь, старого Анакреонта, половая любовь в нашем смысле была настолько безразлична, что для него безразличен был даже пол любимого существа»^*).

Какими же социальными и культурными факторами это обусловливалось? Прежде всего наличием в Греции значительных пережитков древней традиции закрытых «мужских союзов». Какие-то формы сегрегации полов и выведения мальчиков из-под женского влияния существовали, как известно, почти во всех первобытных обществах.

В Греции – на Крите, в Спарте, в Фивах – активно проявляли себя традиции мужского воинского братства и обучения. Совершенно очевидно, писал Ксенофонт, что «нет фаланги сильнее той, которая составлена из соратников-друзей...»^*). По словам Плутарха, именно на основе такого принципа в Фивах был сформирован особый «священный отряд», считавшийся непобедимым. «Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга»^*).

Сложнее обстояло дело в Афинах. Сократ и Платон не случайно делают акцент на духовной стороне дружеских и любовных отношений. Разложение общинно-родовых связей, в сочетании с усложнением человеческой личности, пробуждает у нее напряженную потребность в интимности, которая не удовлетворяется примитивно-чувственными формами.

В общении с кем мог древний афинянин удовлетворить потребность в психологической близости? С женой? Приниженное социальное положение афинской женщины делало духовную близость с ней для мужчины невозможной. «Та скромная доля супружеской любви, которую знает древность,– не субъективная склонность, а объективная обязанность, не основа брака, а дополнение к нему»^*). Социальные роли полов в Афинах резко разделялись; отношения между женщиной и мужчиной не отличались душевной близостью. Обязанностью женщины было вести хозяйство и рожать детей. И дело здесь не столько в психологических различиях между полами, сколько в подчиненном социальном статусе женщины. Понимая сложность проблемы равенства, Платон тем не менее констатирует: «Истинна древняя пословица, что равенство создает дружбу...»^*) Зависимое положение женщины и обусловленная этим ее интеллектуальная неразвитость исключают возможность глубокой дружбы с ней.

Может быть, возможны дружеские отношения между родителями и детьми? Но мужчина-афинянин проводит дома слишком мало времени. Кроме того, семейные устои, основанные на безусловной родительской власти, уже начали расшатываться. Греческие авторы классического периода сетуют на растущую непочтительность сыновей, на то, что «отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – значить больше отца...»^*). Проблема «отцов и детей» стоит в Афинах достаточно остро.

А что дает в смысле интимного общения школа? Древнегреческая теория воспитания («пайдейя») не знает понятия формального обучения, сводящегося к более или менее безличной передаче знаний и навыков. По словам Ксенофонта, «никто не может ничему научиться у человека, который не нравится»^*). Воспитание мыслится здесь исключительно как глубокое личное общение, в котором старший должен быть одновременно наставником, другом и идеалом младшего и в свою очередь испытывать к нему чувство любви. Наемный педагог для этого не годится, и не только из-за его зависимого, рабского статуса.

Прогрессивные педагоги нового времени сравнивали школу, основанную на принуждении, с казармой. По самой своей сути такие отношения воспитательно неэффективны. Учитель, вооруженный палкой, не может вызывать добрых чувств. Ксенофонт, наоборот, сравнивает жестокого полководца Клеарха с учителем: «...в нем не было ничего привлекательного, он всегда был сердит и суров, и солдаты чувствовали себя перед ним, как дети перед учителем. При нем никогда не было ни одного человека, следовавшего за ним из дружбы или расположения»^*).

В этих условиях, замечает французский историк А. И. Марру, дружба между старшим мужчиной и юношей оказывалась необходимым институтом воспитания. Восполняя то, чего не могли дать другие социальные институты, она одновременно фокусировала в себе весь эмоциональный мир личности и потому была исключительно значима для обеих сторон^*).

Отсюда – повышенная экспрессивность, эмоциональность античного канона дружбы и одновременно тенденция к ее интеллектуализации и превращению в добродетель. Дружба, подчеркивает Сократ, «соединяет людей нравственных»^*), для которых духовное общение важнее преходящих чувственных удовольствий. Платон специально обсуждает в этой связи вопрос о различиях дружбы между юношами-сверстниками, у которых «равенство возраста ведет к равным удовольствиям и, вследствие сходства, порождает дружбу»^*), и дружбы между старшим и младшим, в которой главная роль отводится обмену духовными ценностями.

Подчеркивая духовно-нравственные основы дружбы, Платон пытается решить сложную проблему: что может быть основой глубоких и прочных человеческих взаимоотношений, когда традиционная институционализированная дружба уже умерла, а «политическая дружба» корыстна и расчетлива? Если видеть в дружбе только чувство, эмоциональную привязанность, существующую независимо от общих интересов и целей деятельности, проблема вообще неразрешима. Поэтому Платон выводит дружбу за рамки непосредственных межличностных отношений. Эмоционально-психологическую близость друзей он считает производной от присущей им общей нравственной цели, общего стремления к совершенству. Если в «Пире», «Федре» и ряде других диалогов Платон подчеркивал преимущественно единство и взаимопроникновение дружбы и любви как духовного и чувственного начал, то в «Законах» он стремится их разграничить.

Подходя к проблеме уже не столько с точки зрения отдельного индивида, сколько с точки зрения общества, Платон подчеркивает социалъно-интегративные функции дружбы, замечая, что «рассудительность», «разумность» или «дружба» – «это не разные точки зрения, но все одна и та же»^*). Не только взаимоотношение друзей должно, по мнению философа, исходить из возвышенной общей цели, но все отношения – «к нашим потомкам, родственникам, друзьям, согражданам, к лицам, связанным с нами узами гостеприимства»^*) – должны направляться и регулироваться законами. Эмоционально-экспрессивные ценности, как ни важны они для дружбы, перестают, таким образом, быть самодовлеющими, а включаются в систему общественных отношений, которые регулируют их извне (законы) и изнутри (идеал добродетели).

В суммарном виде логика прослеженной нами эволюции понятия и отношений античной дружбы сводится к следующему. Первоначально дружба возникает в греческой культуре в связи с отношениями родства, затем она выделяется в автономный социальный институт, в котором эмоционально-экспрессивные функции подчинены инструментальным. По мере разрушения общинных связей дружба становится более или менее временным союзом, основанным на осознанной общности интересов. Как протест против этого возникает идеал бескорыстной и безотчетной, основанной только на эмоциональном притяжении дружбы-любви. И наконец, как преодоление обеих крайностей – рассудочности и эмоциональности – появляется этическая теория дружбы, оценивающая мотивы друзей и их совместную деятельность на основании каких-то общих, универсальных критериев.

Своеобразный итог древнегреческой философии дружбы подвел Аристотель, который дал в «Никомаховой этике» первый цельный очерк теории дружбы как самостоятельного нравственного отношения, не совпадающего с другими видами социальных связей и эмоциональных привязанностей. Он рассматривает дружбу как «специфически человеческий факт, объяснение и цель которого следует искать без обращения к законам природы или к трансцендентному Благу, выходящему за рамки эмпирического существования»^*). Иначе говоря, Аристотель подвергает дружбу не только философско-этическому, но и психологическому анализу.

Дружба, по Аристотелю, важнейшая человеческая привязанность. «...Дружба – самое необходимое для жизни, так как никто не пожелает себе жизни без друзей, даже если он имел все остальные блага...»^*)

Но объекты человеческих привязанностей различны. Можно любить либо то, что хорошо, либо то, что приятно, либо то, что полезно. В соответствии с этим Аристотель разграничивает три вида дружбы: дружбу, в которой желают блага другому ради него самого и которая сама по себе является в силу этого добродетелью; дружбу, в которой друга любят ради доставляемого им удовольствия, ради его приятности; дружбу, основанную на соображениях взаимной пользы, выгоды.

Однако, дав эту классификацию, Аристотель тут же добавляет, что истинной дружбой является только дружба первого типа. Дружба, основанная на соображениях пользы или удовольствия, не может быть прочной, так как она связана с временными, случайными особенностями, когда человека любят не потому, что «он имеет какие бы то ни было заслуживающие любовь качества, а поскольку одни доставляют пользу, другие – наслаждение. Подобные дружеские связи легко расторгаются, как только люди меняются: их перестают любить, когда они более не приятны и не полезны»^*). Истинная же дружба бескорыстна и не знает разграничения экспрессивных и инструментальных ценностей. Соображения пользы, удовольствия, взаимопомощи и т. д. не имеют в ней решающего значения, потому что отношение к другу в принципе не отличается от отношения человека к самому себе. «...Все дружественные отношения возникают из отношения самого к себе, распространенного на других. Все пословицы согласны с этою мыслью, например, «одна душа» или «у друзей все общее», и «дружба – равенство» и «колено ближе, чем ступня»^*).

Друг – наше «второе Я», ближе у нас никого нет. Поэтому, считает Аристотель, у человека не бывает и не может быть много друзей. «Нельзя, как кажется, быть истинным другом большого числа людей, поэтому-то и нельзя любить многих в одно время, ибо любовь есть как бы избыток дружбы, обращенной на одно лицо; поэтому сильно любить можно лишь немногих, а дружба, воспеваемая в гимнах, связывает всегда лишь двоих»^*).

Аристотель отличает дружбу как от простой благожелательности, симпатии, которую можно питать даже к незнакомым людям, так и от любви, которую он считает по преимуществу аффективной, чувственной: «...кажется, что любовь – страсть, а дружба – приобретенное качество души...»^*) Поэтому юношеская дружба, основанная на радостях взаимного общения, менее устойчива, чем дружба зрелых мужей, которая сама по себе есть добродетель.

В понимании Аристотеля, дружба уже не является ни традиционным социальным институтом, ни разновидностью расчетливого товарищества, ни проявлением эротического влечения, ни абстрактной добродетелью, а самостоятельным высокоиндивидуализированным межличностным отношением.

По сути дела, Аристотель сформулировал все важнейшие вопросы психологии и этики дружбы. Однако он и мысли не допускает о возможности дружбы между свободным человеком и рабом.

Культ дружбы характерен не только для древнегреческой, но и для эллинистической и древнеримской философии. По выражению Эпикура, «дружба обходит с пляской вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни»^*). Но хотя дружбу прославляют и Теофраст, и Эпиктет, и Диоген Лаэртский, и Цицерон, и Сенека, и Плутарх, расставляемые ими этические акценты различны.

Эпикур и его последователи подчеркивают утилитарно-рассудочные истоки дружбы. По словам Эпикура, «всякая дружба желанна ради себя самой, а начало она берет из пользы»^*). Поскольку истинная дружба, по Эпикуру, порождается только мудростью, дружба приобретает у него черты некоторого духовного аристократизма. Она ставится в известном смысле даже выше мудрости, ибо мудрость – благо смертное, а дружба – бессмертное.

Если у эпикурейцев дружба – источник радости, то ригористическая этика стоиков (например, Эпиктет) трактует ее прежде всего как долг и добродетель, которой должны быть подчинены живые человеческие чувства. Это делает дружбу еще более исключительной, доступной только мудрецу.

Особенно широко обсуждается в поздней античности вопрос о месте дружбы в системе государства. В доклассовом обществе, где ритуализованные личные отношения непосредственно составляли ячейку социальной связи, такой вопрос практически не вставал. В классовом обществе он ставится чрезвычайно остро. Чем сильнее акцентируется индивидуальность и особенность дружбы, тем сложнее ее совместить с универсалистскими притязаниями государства. И если Диоген Лаэртский принимает в этом конфликте сторону индивида, утверждая, что мудрец всегда готов умереть за друга, хотя пальцем не шевельнет ради государства, то Цицерон решительно становится на точку зрения социального целого.

В своем диалоге «Лелий» («О дружбе») Цицерон провозглашает стремление к дружбе природным свойством человека. Дружба возникает из взаимного расположения и симпатии, что предполагает также сходство в желаниях, стремлениях, убеждениях. Иначе говоря, «дружба не что иное, как согласие во всех делах божеских и человеческих в сочетании с благожелательностью и привязанностью»^*).

Цицерон высоко ценит интимность дружбы. Его переписка с друзьями, особенно с Аттиком, свидетельствует, что и сам он был способен на такое чувство. Однако интимность и взаимная любовь друзей не должны заслонять социально-нравственное содержание дружбы. Дружба дает людям радость взаимопонимания и общения, по и налагает на них определенные обязательства. «Основание стойкости и постоянства, которых мы ищем в дружбе,– верность; ведь неверное не может быть стойким»^*). Кроме того, дружба предполагает взаимную требовательность и контроль, а также взаимопомощь. До некоторой степени даже дозволено «помочь друзьям в их не совсем справедливых желаниях,– когда дело коснулось бы их гражданских прав или их доброго имени»^*). Тем не менее внутренний кодекс дружбы тесно связан с общегражданским моральным кодексом и подчинен последнему. «...Мы не можем даже предположить, чтобы кто-нибудь из них (достойных людей прошлого.– И. К.) решился потребовать от друга чего-либо такого, что было бы противно совести, противно клятве, противно интересам государства»^*).

Долг гражданина выше личной дружбы. Поэтому «в дружбе должен быть незыблем закон -– не просить друга о бесчестных действиях и самому таковых не совершать, уступая его просьбам; ибо позорно и никак не приемлемо оправдание, относящееся как к другим поступкам, так и к случаю, если кто-нибудь сознается в действиях, во вред государству совершенных ради друга»^*).

Концепция Цицерона выражает официальную позицию римского общества середины I в. до н. э. Современник Цицерона поэт Гай Валерий Катулл рисует образ дружбы иначе – этически нейтрально по отношению к обществу и государству. Акцент делается на взаимной эмоциональной привязанности и верности друзей, жизненный мир которых не только отличается от окружающего («официального») общества, но и противопоставляется ему.

Как замечает И. В. Шталь, «друг Катулла и друг Цицерона изображены, «созданы» по единой образной модели. Чтобы стать другом, герой должен иметь ряд определенных свойств и качеств, которые он выявляет на деле, в поступках, и поступки эти приносят ему при одобрении друзей славу в веках». Но содержание и даже сфера этих поступков различны. «Все свойства «добропорядочного мужа» Цицерона раскрываются в сфере общественной государственной жизни, в то время как «добропорядочный муж», юноша Катулла совершает свои подвиги, проявляет себя лишь в жизни внеобщественной, в жизни частной... В дружбе, в дружеском союзе герои Катулла ищут спасения от превратностей судьбы, от жестокого и страшного внешнего мира, от разбушевавшейся гражданской стихии»^*).

Что стоит за этим различием? Разные идеологические позиции (идеолог официального общества Цицерон и оппозиционно настроенный Катулл)? Или социально-возрастные различия (Цицерон говорит от лица зрелого общественного деятеля, Катулл – от лица пылкого и праздного юноши)? Или разные типы личности? Или жанровые особенности (одно дело – нравоучительный трактат, обосновывающий определенное правило, другое дело – лирическое стихотворение, выражающее чувства автора) ? Вероятно, все вместе взятое. Полифония индивидуализированной дружбы, где личное переплетается с общественным и одно переходит в другое, не допускает однозначных объяснений.

Для нашей темы это не столь уж важно. Существенно то, что античность представляет завершенный цикл развития понятия дружбы. Сначала дружба выступает как синоним или частный аспект родства. Затем она превращается в самостоятельный институт; роль друга приобретает самодовлеющее социальное значение. Дальнейшая дифференциация социальной структуры приводит к тому, что межличностные отношения отделяются от социально-институционализированных. Это повышает индивидуальную избирательность дружбы, но одновременно делает ее социальные функции и взаимные обязанности друзей менее определенными и проблематичными. Отсюда – психологизация, интимизация дружбы и спор о соотношении ее инструментальных и экспрессивных функций. Из договорного отношения и социального союза дружба превращается в эмоциональную привязанность, так что на первый план выходит проблема ее мотивов и соотношения дружбы и любви. Но экспрессивные функции также имеют определенное общественное значение (дружба как институт социализации). Это привлекает внимание к ценностной стороне дружбы, побуждая рассматривать ее преимущественно в этическом, нормативном ключе. Задача описания дружеских отношений, какими они фактически являются (сделать это становится все труднее из-за индивидуальных различий), подчиняется обоснованию идеала дружбы, какой она должна быть, имея в виду природу дружеских обязанностей и соотношение дружбы и общественного долга.