4. ДРУЖБА В СОВРЕМЕННУЮ ЭПОХУ

Пускай клянут уста пророка Несовершенство бытия –

Есть дружба верная без срока,

И в ней светла печаль моя.

С. Нерис

Мысль об оскудении дружбы в результате урбанизации и ускорения темпов социального обновления повторяется довольно часто; на Западе многим она стала казаться аксиомой.

Современный человек общается с множеством разных людей, часто меняет местожительство и работу. Даже семья потеряла былую устойчивость. Такая «мобильность вырывает корни и делает отдельных людей менее значимыми в их взаимоотношениях друг с другом»^*),– заявляет другой американец, социолог О. Клэпп. В «массовом обществе», где конкретный индивид, по выражению Клэппа, «растворяется в общей категории», перечеркивающей его индивидуальность, глубокая и длительная дружба практически невозможна.

Доводы в пользу этого мнения можно условно разделить на две группы. Первая подчеркивает социальные трудности общения – рост социальной мобильности, экстенсивность и опредмеченность общения, замену личных контактов деловыми, функциональными. Вторая утверждает, что современный человек психологически не испытывает потребности в глубокой дружбе или не способен к ней. Поскольку психология дружбы составляет один из основных аспектов содержания данной книги, мы подробно рассмотрим ее во втором разделе, пока же по необходимости кратко затронем социальные стороны проблемы.

То, что пространственная и социальная мобильность меняет характер межличностного общения,– факт бесспорный. Но всегда ли это означает разобщенность и деиндивидуализацию? Жалобы на подобные процессы, как мы видели, гораздо старше не только научно-технической революции, но и самого капитализма. Экстенсивность общения снижает устойчивость отношений, зато повышает избирательность, заставляя человека выбирать, с кем он хотел бы и может дружить. Отделение свободно избранной дружбы от «данных» помимо нашей воли соседских и родственных связей была, как мы видели выше, одной из предпосылок осознания дружбы как особого социального института и морального отношения. Текучесть и множественность межличностных контактов, с одной стороны, снижает значимость каждой отдельной связи, а с другой – интенсифицирует потребность в устойчивой близости, эмоциональном тепле, психологической интимности.

Конечно, поддерживать такие отношения гораздо труднее, нежели те, которые сами собой вырастают из родства или соседства. Но разве когда-нибудь было иначе? И если современный человек чаще, чем его предки, испытывает чувство одиночества (так это или не так – проверить невозможно), не связано ли это в первую очередь с тем, что он придает большее значение своему внутреннему миру и интимным переживаниям, которыми невозможно делиться с кем попало?

Городской быт существенно меняет характер межличностного общения.

Нельзя в полном объеме принять и жалобы на отчуждающее воздействие средств массовой коммуникации и на развитие технических средств общения. Еще Платон опасался, что появление письменности нанесет удар по индивидуальности мышления, так как отныне люди будут усваивать знания «по посторонним знакам» и в результате будут «казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых»^*). Однако вряд ли сейчас кто-нибудь может думать, что начитанные люди глупее или духовно беднее тех, кто мало читает.

Сегодня модно сетовать, как вредно влияют на общение телефон и телевизор. Телефон почти вытеснил из нашей жизни переписку и все чаще замещает (но не заменяет) непосредственное личное общение, а телевизор убивает живой обмен мнениями: приходя друг к другу в гости, люди подчас не беседуют, а сообща смотрят телевизор.

В этих жалобах много справедливого. Социологические исследования показывают, что люди, проводящие особенно много времени у голубого экрана, обычно менее коммуникабельны и отличаются меньшей избирательностью культурных интересов. Но какова здесь причинная связь? Является ли некоммуникабельность порождением «телемании» или, наоборот, пассивное поглощение телепрограмм – попытка компенсировать бедность эмоционального мира и деятельности личности? Второе предположение представляется более правдоподобным^*).

Глобальные теории отчуждения, не принимающие в расчет социально-культурных и личностных факторов, не только методологически сомнительны, но и нравственно вредны, подкрепляя и без того сильный соблазн перекладывать личную ответственность на массовые социальные процессы эпохи: не умею искренне говорить с другими – виноват телевизор, не интересуюсь жизнью своих близких – виновата урбанизация. Те или иные коммуникативные трудности существовали всегда, в известной мере они имманентны человеческому существованию, и преодолеть их может только сам индивид. Всякая попытка переложить их на общество, урбанизацию, научно-техническую револю-ЦР1Ю, то есть на некие безличные внешние силы, противоречит тому самому идеалу дружбы, во имя и от лица которого осуществляется такое осуждение.

В спорах о современных тенденциях развития дружбы часто затрагивается проблема соотношения ее инструментальных и экспрессивных функций. Проблема эта известна давно, капитализм чрезвычайно обострил ее, поскольку в буржуазной системе ценностей неутилитарное межличностное общение стоит ниже производственной предметной деятельности. К. Маркс. отмечал, что «в прямом соответствии с ростом стоимости мира вещей растет обесценение человеческого мира»^*).

Противоречие между инструментальными и экспрессивными ценностями человеческих отношений обнаруживается и при экспериментальном изучении мотивационного ядра личности. Американские психологи Д. Аткинсон, Д. Макклеланд и другие с помощью специальных тестов выделили особый мотивационный синдром – «потребность в достижении» (need for achievement). Синдром этот представляет собой систему относительно устойчивых мотивов поведения. Люди, у которых «потребность в достижении» наиболее выражена, отличаются целым рядом психологических особенностей. В частности, было замечено, что они испытывают меньшую потребность в общении.

Возникает вопрос, является ли вскрытая американскими психологами обратная зависимость между «потребностью в достижении» и потребностью в общении всеобщим психологическим законом, в силу которого «деловитость» редко сочетается с «душевностью», или же она обусловлена специфическими социальными условиями?

«Потребность в достижении» имеет социальную природу и поэтому по-разному проявляется в условиях разных культур и общественных систем. Принцип «использовал – выбросил», который, по мнению А. Тоффлера, лежит сегодня в основе межличностных отношений, не принцип индустриализма вообще, а плоть от плоти капиталистической системы, в которой рабочая сила является товаром. Суть трагедии не в том, что человека «выбрасывают» быстрее, чем в прошлом веке, а в том, что его вообще рассматривают и используют как вещь. В мире, где жизнь основана на таком принципе, неутилитарные межличностные отношения действительно могут существовать лишь как отдельные хрупкие островки, а то и просто как миражи.

В США все это выражено особенно резко и неумолимо. Вдумчивый наблюдатель американского образа жизни С. Кондратов пишет о своих нью-йоркских впечатлениях: «...в человеческих отношениях поражал избыток механистичного и явно недоставало незастывающего цемента душевного тепла. Как и вещи, отношения между людьми были рациональны, функциональны, эффективны (вот коронное слово!). Не на дерево с корнями, уходящими в землю, и кроной, то пышно зеленеющей, то сбрасывающей листья, походили они, а на комбинации каких-то кубиков, каких-то геометрических фигур. Вместо органической связи были холодные стыковочные узлы»^*).

Американские бизнесмены, у которых была обнаружена отрицательная зависимость между «потребностью в достижении» и потребностью в принадлежности к какой-то общности, группе, не единственный тип «современного человека» даже в рамках капиталистической системы. Япония тоже буржуазная страна и в некоторых отношениях не менее динамичная, чем США. Однако экспериментальные исследования показали, что у японцев высокая «потребность в достижении» сочетается с не менее развитой потребностью в принадлежности к группе, между ними нет антагонизма. Ученые объясняют это сохранением в Японии традиционной структуры семьи и тем, что в воспитании детей подчеркивается не столько желательность личного успеха, сколько требование не посрамить свою семью, род, группу и т. д. Юного американца учат, что он должен обязательно опередить всех, юного японца – что он должен не отставать от других.

Человек в Японии постоянно чувствует себя частью какой-то группы – то ли семьи, то ли общины, то ли фирмы^*). Он не выносит уединения, стремится всегда быть вместе с другими. «Сельский подросток, приехавший работать в Токио, не имеет представления об одиночестве его сверстника, скажем, в Лондоне, где можно годами снимать комнату и не знать, кто живет за стеной. Японец скорее поселится с кем-нибудь вместе, и даже если он будет спать за перегородкой, ему будет слышен каждый вздох, каждое движение соседей. Люди, с которыми он окажется под одной крышей, тут же станут считать его членом воображаемой семьи. Его будут спрашивать, куда и зачем он уходит, когда вернется. Адресованные ему письма будут вместе читать и обсуждать»^*).

Интересно, однако, что тесное и не всегда добровольное общение сочетается у японцев с недостатком психологической близости и раскованности. «Строгая субординация, которая всегда напоминает человеку о подобающем месте, требует постоянно блюсти дистанцию в жизненном строю; предписанная учтивость, которая сковывает живое общение, искренний обмен мыслями и чувствами – все это обрекает японцев на известную замкнутость и в то же время рождает у них боязнь оставаться наедине с собой, стремление избегать того, что они называют словом «сабисий». Но при всем том, что японцы любят быть на людях, они не умеют, вернее, не могут легко сходиться с людьми. Круг друзей, которых человек обретает на протяжении своей жизни, весьма ограничен. Это, как правило, бывшие одноклассники по школе или университету, а также сослуживцы одного с ним ранга»^*).

Хотя, согласно традиции, сложившиеся в детстве и юности индивидуальные дружеские отношения считаются в Японии даже более интимными, чем внутрисемейные отношения, в целом японский идеал дружбы скорее спокоен и созерцателен, чем экспрессивен. Проявление глубокой, напряженной интимности шокирует японца. Недаром право личности на неприкосновенность ее частной жизни от посторонних оживленно обсуждается в современной японской художественной литературе. В пьесе Кобо Абэ «Друзья» описывается гибель молодого человека в результате вторжения в его жизнь бесцеремонного семейства, решившего «освободить» его от одиночества.

Не совсем одинаковы каноны дружбы и у европейских народов. Воспитанный в духе традиционной сдержанности англичанин не способен к бурной экспрессивности итальянца дли сентиментальной исповедности немца. В отношениях англичанина с друзьями, как и с членами собственной семьи, всегда присутствует некоторая отчужденность. Причем, в отличие от японца, у которого дефицит интимности связан с недостаточной автономизацией личности от группы, английская сдержанность – результат гипертрофии принципа личной независимости. «Возводя в культ понятие частной жизни, независимости и самостоятельности человека, который должен полагаться лишь на свои силы, англичане обрекают себя на замкнутость и, стало быть, на одиночество... Душа англичанина – это его крепость в не меньшей степени, чем его дом. Англичанин традиционно чурается излишней фамильярности, избегает проявлений душевной близости. В его духовном мире существует некая зона, куда он не допускает даже самых близких»^*).

Немецкий психолог К. Левин, проживший много лет в США, сравнивая межличностное общение американцев и немцев, писал, что американцы кажутся более открытыми, оставляя «для себя» лишь небольшой, самый глубокий участок своего Я; однако их дружеские связи сравнительно поверхностны и экстенсивны. Напротив, немцы поддерживают отношения с меньшим числом людей и строже соблюдают границы своего Я, зато в общении с немногими близкими людьми они раскрываются полнее^*). Эта гипотеза не была эмпирически проверена, но нечто подобное обнаружилось при сравнении дружеских отношений американских и датских старшеклассников^*). Юные датчане имеют меньше друзей, чем их американские сверстники, зато их дружба более исключительна, интенсивна и сильнее отличается от простого приятельства. Датские подростки общаются со своими друзьями значительно больше, чем с остальными товарищами, их дружба чаще бывает взаимной и у них больше общих черт с их друзьями, чем у американских старшеклассников.

Этнопсихологические различия обнаруживаются и в содержании дружеских отношений (типичные темы разговоров с друзьями, формы их совместной деятельности и т. п.). Иначе говоря, социально-психологические особенности дружбы связаны с производственными отношениями опосредствованно, через образ жизни народа, включая его традиционную культуру, быт, семейные отношения и многое другое.

Ряд проблем, о которых говорилось выше, существуют и в социалистическом обществе. Однако социалистический образ жизни диктует принципиально иной, чем капитализм, стиль межличностных отношений. Частная собственность, конкуренция, антагонизм классовых интересов неминуемо разобщают индивидов. Социалистический принцип «Человек человеку – друг, товарищ и брат», напротив, предполагает взаимопомощь и кооперацию людей.

Прежде всего это повышает социальную ценность дружбы, что отражается и в иерархии личных жизненных ценностей. Отвечая на вопрос о своих жизненных планах, молодые ленинградцы поставили на второе место (88,1% всех ответов) – «найти верных друзей» (на первом месте стоит получение любимой работы)^*). Хотя с возрастом иерархия ценностей меняется, дружба всегда занимает одно из первых мест. Сравнивая данные о ценностных ориентациях большой группы советских инженеров с аналогичными американскими данными, ленинградские ученые во главе с В. А. Ядовым выявили, что у советских людей ориентация на друзей («хорошие, верные друзья») стоит на 6-м месте (ей предшествуют такие ценности, как сохранение мира, здоровье, интересная работа, счастливая семейная жизнь и любовь), а у белых американцев – на 10-м месте^*).

Общий коллективистский настрой создает благоприятный социально-психологический фон для развития дружественных отношений между людьми как на макро-, так и на микросоциальном уровне. Хотя марксистская этика не отождествляет категории дружбы и товарищества, она считает их взаимосвязанными и не противопоставляет индивидуальные привязанности коллективным, что присуще буржуазной этике.

Судя по данным социологических исследований, именно в производственных и учебных коллективах завязывается большая часть наших дружб. Товарищи по работе стоят на первом месте в структуре свободного общения как у инженерно-технических работников Москвы, Киева и Харькова, обследованных А. А. Зворыкиным и А. М. Гелюта, так и у трудящихся Тюмени и Сургута, обследованных свердловским социологом В. П. Решем^*).

Однако было бы ошибкой ограничивать сферу личного общения товарищами по работе или профессии. Люди, с которыми нас сводит профессиональная судьба, не всегда обладают теми индивидуальными качествами, которые нам хотелось бы видеть в своих друзьях. Кроме того, общение преимущественно с сослуживцами может усиливать профессиональную ограниченность и поглощенность служебными делами. Поэтому многие люди стихийно или сознательно стараются расширить круг своих неформальных человеческих контактов. Шире всего в нем представлены родственники, соседи, друзья детства и товарищи по любительским занятиям. К сожалению, хотя круг людей, которых участники социологических опросов называют друзьями и приятелями, довольно широк и разнообразен, интенсивность и качество общения оставляют у многих чувство неудовлетворенности. Отсюда – жалобы на дефицит времени, большие расстояния и т. п.

Коммуникативные проблемы современного человека неоднозначны. С одной стороны, он сетует на многолюдье, недостаток уединения, возможности побыть наедине со своими мыслями.

Отступи, как отлив, все дневное, пустое волненье,

Одиночество, стань, словно месяц, над часом моим!^*)

С другой стороны, люди часто чувствуют одиночество, причем имеется в виду не физическая изоляция, а неудовлетворенность качеством своих человеческих контактов, отсутствие близких, интимных друзей («Друзей много, да друга нет»). Много читательских откликов вызвала, например, статья писателя Е. Богата «Концерт по радио. Исповедь одинокого человека» в «Литературной газете» (12 марта 1980 г.). Проблема одиночества чаще всего обсуждается в контексте семейной жизни, но в действительности она гораздо шире. Холостяк, имеющий хороших верных друзей, может быть менее одиноким, чем человек, живущий в семье, от которой он психологически, внутренне далек.

Может ли социалистическое общество чем-то помочь таким людям? Если под «помощью» подразумевать попытки разрешить за них их личные проблемы,– конечно нет. Никто не может снабдить всех людей друзьями и любимыми, да еще с гарантией постоянства и благополучия. Однако общество вполне может позаботиться о создании более благоприятных условий для такого индивидуального поиска.

Прежде всего общество может эффективно способствовать поддержанию традиционных форм бытового общения, в частности соседских связей. Урбанизация ослабила соседские контакты и существенно сузила их сферу. Проведенный в конце 60-х годов социологический опрос 370 семей, живущих в государственных, и 65 семей – в кооперативных домах, в Ленинграде и 142 семей в Темир-Тау показал, что только половина жильцов поддерживает друг с другом личное общение, причем основное содержание его (две трети всех оказанных услуг) сводится к материальной взаимопомощи. Информационные и бытовые услуги составляют около 30%^*). Между тем соседские связи могут быть весьма эффективными в решении многих бытовых задач, воспитании детей и просто как канал межличностной коммуникации. В некоторых республиках и областях нашей страны эти возможности учитываются, что находит отражение в планах градостроительства и социального развития соответствующих населенных пунктов.

Общество призвано помогать рождению и укреплению новых форм свободного общения – самодеятельных общественных клубов и других объединений по интересам, где люди могут совместно проводить время и завязывать личные контакты. Это особенно важно для тех категорий населения, чей круг общения по каким-то причинам ограничен (одинокие женщины, пенсионеры). Принципы организации таких клубов иногда вызывают споры. Так, одни считают, что старикам приятно и полезно находиться в своем кругу, другие же опасаются, что возрастная сегрегация лишь усиливает отчуждение пожилых людей, которым лучше быть вместе с молодежью. Но в том и достоинство самодеятельных организаций, что они могут быть разными, учитывая многообразие индивидуальных запросов и потребностей.

Наконец, помощь общества может касаться и психологических проблем общения. Известно, что от одиночества страдают, как правило, люди, имеющие какие-то коммуникативные трудности. Одни скованы жесткими рамками привычных ритуалов, потому что в детстве их приучили подавлять, сдерживать свои чувства, но не научили свободно и красиво выражать их. Другие слишком рассудочны, рационалистичны. Третьи стали жертвами каких-то травматических переживаний. Большую положительную роль в судьбе таких людей может сыграть широкое распространение консультативной психологической службы. Ведь преодолеть коммуникативные трудности может многим помочь консультация у опытного психолога, специальные занятия по тренировке сензитивности (чувствительности), иногда просто возможность выговориться. Психологические консультация уже начали создаваться в рамках службы семьи. Но целесообразно, вероятно, распространить их деятельность на всю сферу общения.

Итак, хотя урбанизация и научно-техническая революция серьезно влияют на характер межличностного общения, связанные с этим тенденции нельзя рассматривать как проявление глобального процесса отчуждения и деиндивидуализации человека в современную эпоху. И форма, и степень, и содержание этих тенденций зависят прежде всего от социально-экономических, а также историко-культурных и психологических факторов. Последние особенно проявляют себя в такой форме межличностных отношений, как дружба. Это обстоятельство побуждает рассмотреть психологические основы дружбы более глубоко.